– Куда? Куда… ты еще не понял ничего, брат? Нам некуда бежать… нас никто не укроет и не спасет. Нас просто все ненавидят. И растерзают, стоит только нам попасть в их руки.
– Э… ты разве не офицер?
– Офицер… – полковник помолчал – хочешь, расскажу, чтобы было на площади?
– Говори…
– Там был пацан… – полковник помолчал собираясь с мыслями – простой пацан… Этот танк… который натворил все это… там было все кровью залито, брат…
– Шахиншах и вправду погиб?
– Погиб, брат, погиб. Не перебивай, прошу тебя, мне и так тяжело собраться с мыслями… там один из экипажей… по одной трибуне осколочно-фугасным долбанули… не собрать потом ничего было, по второй из крупнокалиберного пулемета… кровь рекой текла… так вот… этот танк проломился через ограждение и ушел в парк Шахидов, твои сослуживцы и САВАКовцы бросились за ним… идиоты… танк не остановить автоматом. А потом был этот пацан… Понимаешь, простой пацан! Он где-то подобрал автомат, подобрался к пролому, который сделал танк и выпустил по нам очередь. Понимаешь, это был простой пацан, он подобрал автомат и пошел, и открыл по нам огонь, и мы его убили.
– Ты же знаешь… эти малолетние фанатики… может у него родственника убило.
– Не убило. А убили. Мы убили, понимаешь? Это не случайность, мы убивали людей, и они все нас ненавидят. А этот пацан – это наш народ, он – из нашего народа, и он взял автомат и пошел убивать нас…
– Ты говоришь не так, как подобает офицеру.
– Я говорю так, как подобает персу. Понимаешь, нас все время учили, что мы офицеры – но мы же – и персы, мы из персидского народа. Куда мы пойдем, если наш народ ненавидит нас?
– Прорвемся к русским.
– До них не дойти.
– Возможно, они уже высаживают десант… может быть, их бронеколонны уже в городе.
– И что? Что это изменит? Даже если мы и останемся в живых… я не могу больше, понимаешь, не могу…
Майор помолчал
– Помнишь моего отца?
– Мусу-джана? Помню, конечно.
– На Каспии его один раз выбросило за борт… он сам мне рассказывал. Был шторм. Он проплыл в шторм несколько миль… но все же он не прекращал грести, пока его не подобрали с катера нефтяников. Мне не нравятся твои слова, они – слова пораженца. И предателя. Хочешь быть с нами – будь. Нет – сиди и дожидайся, пока тебя расстреляют. Это не народ, это чернь. Восставшая чернь. Ничего кроме кнута и пулемета она не понимает, потому что чернь – она и есть чернь. Светлейшего больше нет, но мы, офицеры – есть. И если мы не приведем эту чернь к должной покорности – ничего не будет. Страны не будет, потому что эти – они не способны строить, они способны только разрушать. Хочешь помогать нам – помоги. Нет – сиди с сидящими, сами справимся. Твое слово, брат…
Полковник вздохнул
– У тебя был мудрый отец, брат. Я помогу тебе – и да простится мне…
Как он и ожидал – за ними пришли довольно скоро, хотя понятие "скоро" в этом каменном мешке было растяжимым, время они знали по часам одного из офицеров, которые не были разбиты или отобраны. У гвардейца, про которого сказал майор, у Муртазы был не нож – а длинная, острая, вшитая в обмундирование спица. Смертоносное, тем не менее, оружие, им запросто можно достать до сердца или до печени, а это – смерть.
Когда за стеной что-то зашевелилось тяжелое – засовов нормальных тут не было, замков тоже и двери импровизированных камер для устойчивости заваливали чем-то тяжелым, все ни напряглись. Их было несколько… и каждый знал свою роль. Возможно, здесь есть предатели… даже наверняка есть… но сделать они ничего не успеют.
Открылась дверь – она открывалась наружу, мощный луч света от аккумуляторного фонаря ударил в камеру, слепя узников
– Выходить! Шестеро на выход!
Как и было оговорено – не вышел никто.
– Выходить! Шакалы…
Гвардейцы решились – один прикрывал второго автоматом, а этот второй вошел в камеру и схватив первого попавшегося, потащил его наружу. При этом – обе его руки оказались заняты, автомат висел за спиной, да и от плачущего, хнычущего врага, которого ты презираешь – вряд ли можно ждать смертоносного удара…
– Пощадите, шейх… у меня есть жена и дети… двое детей, кто их будет кормить…
– Исламский трибунал выслушает тебя, собака… лежать!
Еще один прицелился в того офицера, которого вытащили из камеры, последний из наряда, четвертый, держал дверь, и автомат был у него не в руках, а висел на боку. Ох, расслабились революционные гвардейцы, расслабились…
– Ты! Пошел сюда! Пошел!
Вытащили еще одного…
– Ты! Ты, ты… куда…
Еще одного – вытащили за ноги.
Четвертый – четвертым вытащили Муртазу, он лег у стены внешне неуклюже – но на самом деле из этого положения легко вскочить.
– Ты…
Пятый! Майор Качауи!
Третий, что контролировал пленных офицеров у стены – отошел назад, чтобы дать возможность разместить у стены пятого
