— Но не это главное! — гневно сверкал глазами поэт. — Знаешь, что самое печальное в твоём творчестве? Вот о чём ты здесь пишешь? Какие-то космические пауки, перебрасывают паутину со звезды на звезду, собирают с жителей планет кровавую дань… А теперь представь, что после того, как ты это написал, где-то там, в глубинах космоса действительно обитают теперь такие вот насекомые!
— Пауки — не насекомые, — машинально возразил Фредрикссон, но не был услышан.
— Пойми ты, дурья башка! — грохотал Рюмин. — Творчество должно созидать светлое, доброе, вечное! А не вот этих вот галактических монстров! Тьфу-ты, мерзость какая!
Если бы Фредрикссон знал, что поэт с детства панически ненавидит пауков, то, возможно, сочинил бы что-то другое. А теперь ему оставалось лишь сидеть и слушать громогласный поток речей Рюмина.
— Вот напиши ты: «люди — убийцы». И люди станут убийцами! — продолжал поэт. — Напиши: на Бетельгейзе живут слизни-убийцы! И они будут жить там!
Фредрикссон опять открыл было рот, но Рюмин перебил его:
— Да, я знаю, что Бетельгейзе — это звезда, жизнь на звезде невозможна. Я имел в виду планету, вращающуюся вокруг неё.
— Возможность существования планетной системы там сомнительна, — вставил Фредрикссон.
Рюмин пронзил гостя пламенным взглядом так, что Фредрикссон осёкся.
— Ты мою последнюю поэму читал? — спросил Алексей с нажимом.
Поэму эту опубликовал местный литературный журнал «Голубой фонарь».
— Да, читал, — ответил Фредрикссон. — Хорошая поэма. Светлая, добрая, вечная.
Услышав такое, Рюмин оттаял. И даже почувствовал некоторую неловкость за то, что так критично отнёсся к начинающему литератору.
— Ты это… — сказал Алексей в дверях, когда Фредрикссон уходил. — Пиши ещё.
Математик улыбнулся, попрощался и направился к лифту. Когда створки лифта отворились, Фредрикссону пришлось выпустить какую-то высоченную женщину в странном блестящем костюме.
Не успел Рюмин достать коньяк во второй раз, как в дверь опять позвонили. Наверное, Фредрикссон что-то забыл. Но это был не математик. На пороге стояла высокая блондинка в чёрном кожаном комбинезоне. Губы у неё были ярко накрашены.
— Узнаёшь? — улыбнулась она. — Прасковья меня зовут. Подмышкина.
— Привет, — безрадостно поздоровался Алексей Рюмин с тем, кого прилюдно называл своим лучшим другом. — Можно войти?
— Конечно, конечно, — уступил ему дорогу Эрих Атенин. — Доброе утро! Что случилось?
— Стих написал, — изрёк поэт, устраиваясь в кресле.
Он огляделся. Комната Атенина выглядела, как обычно: творческий беспорядок, разбросанные распечатки, словари, в углу тихо гудел компьютер. Хозяин, однако, не последовал за гостем, а устремился на кухню, где деловито загремел чайником и посудой.
— Чай будешь? — спросил он оттуда.
— Я стих вот написал, — чуть погромче произнёс Алексей.
Впрочем, его, видимо, не услышали, потому что Эрих задал новый вопрос:
— Зелёный? Чёрный? Суданская роза?
Алексей помрачнел и громко рявкнул:
— Я стих сочинил. Новый!
— Да-да, я тебя прекрасно и в первый раз расслышал, — выглянул из кухни Эрих. — Естественно, новый. Так, значит, зелёный?
— Чёрный, — недовольно проскрипел поэт. — Три ложки сахара. Даже три с половиной.
Эрих просиял, снова исчез, но через минуту вернулся, занял своё место, крутящийся стул перед компьютером, и развернулся к Рюмину. Весь вид его выражал повышенное внимание к дорогому гостю.
— Ну? — с приветливой улыбкой сказал он.
— Что «ну»? — проворчал Алексей. — Я к тебе с поэзией, муки творчества, так сказать, а ты вот так с порога «ну». Это невежливо, по меньшей мере. Я не умею читать стихи, когда мне говорят «ну».
— Давай тогда просто посидим, — предложил Эрих. — А хочешь, я почитаю тебе свои переводы, про битву на Курукшетре, про Юдхиштхиру…
Взгляд Рюмина был настолько суров, что Эрих запнулся и замолчал. Комнату заполнила тишина. На экране компьютера мигал значок, извещавший о получении новой электронной почты, но этого никто не видел.
— Ладно, — смилостивился наконец Алексей. — Стих называется «На пороге вечности».
Он придал всему своему облику самый прискорбный вид, на который только был способен, и начал декламировать:
— «Не смоглось, мой друг, не сдюжилось…»
Засвистел чайник. Поэт в сердцах стукнул по подлокотнику кресла, в котором сидел, раздался треск. Эрих, сделав вид, что ничего не заметил, удалился на кухню. Вскоре на маленьком столике, который перекочевал из угла на середину комнаты, появились две чашки, заварочный чайник, сахарница и блюдо с печеньем.
— Извини, пожалуйста, — сказал Эрих. — Изволь продолжить, я тебя внимательно слушаю.
Из груди Алексея вырвался сдавленный стон, будто его сейчас пытали на медленном огне, но он изо всех сдерживается, чтобы не завопить от адской боли. Тем не менее, он скоро взял себя в руки и начал с самого начала:
— «Не смоглось, мой друг…»
Заканчивалось стихотворение так:
— «Вот приедем домой вечером, выпьем с горя, станет легче нам».
Эрих выждал время, пока не осознал, что это были последние строки.
— Ага, — сказал он.
— Что «ага»?
