полностью

Моя бабушка, Галина Емельяновна Ткач/Сидоренко, ярая коммунистка и, по совместительству; дочь расстрелянного врага народа, жила в Евпатории. Она работала в центральной курортной поликлинике, сидела на приёме отдыхающих и оформлении курсовок. Через её стол проходила большая часть организованных курортников, получавших специальные книжки, в которые заносились солнечные, воздушные, грязевые и прочие ванны.

У бабули, как у любого медика со стажем, был абсолютно неразборчивый почерк и толстая тетрадка, в которую она записывала интересные фамилии приходивших людей. Однажды утром к ней поступил курортник по фамилии Здравствуй, а вечером того же дня, перед самым закрытием, пришел оформляться некто по фамилии Прощай. Честное слово, все так и было.

К чему я веду... К тому, что, если эта книжка ляжет вам на душу, вы прочтете её за один вечер. Время уплотняется, знаете ли, чего уж тут рассусоливать. Вступление у нас будет по фамилии Здравствуй, а финал — по прозвищу Прощай. А между ними семеро проходивших мимо, с которыми я за последнее время сроднился по самое немогу. Кстати, если хотите, можете разбить их по дням одной недели. А ещё лучше по вечерам.

Жень Женич крякнул под утро. Он проснулся, голову привычно сдавило грядущим бодуном, мочевой пузырь был размером со средний арбуз, но подкинуло его от того, что стало нечем дышать. Сердце выбивало жуткие дроби, старый диван скрипел, а Славик на раскладном кресле храпел на весь подъезд. Но всё это были мелочи по сравнению с тем, что происходило в грудной клетке. Боли не было, был огромный страх и ощущение, что произошло что-то ужасное.

Это продолжалось минут пять, не меньше, потом какая-то проволочка оборвалась с почти слышным звуком — блям! — и Жень Женич, наверное, умер. Его последней мыслью было — бля, мне ж ещё и шестидесяти нет! Потом наступила темнота.

Через некоторое время Жень Женич с удивлением понял, что он может и дальше думать. Темнота была не стопроцентной, сбоку были видны сполохи, как будто где-то далеко гроза. Через полчаса Жень Женич устал от хаоса собственных мыслей и заснул опять.

Проснулся он в какой-то непонятной комнате. Маленькая такая, узкая и высокая, как гроб для слоника. Окна не было, шконка у стены, один стул и один стол, на котором стоял графин без набалдашника и гранёный стакан. Обстановка напоминала Дом Колхозника в Волчанске, где Жень Женич был в 82 году в командировке.

Он встал, ощупал грудь — всё работало. Одежда была той же — белая майка и старые растянутые спортивные штаны, которые все для краткости называли просто «спортивные». Но ощущение, что всё в порядке, не приходило. Это не мог быть ни вытрезвитель, ни комната у кого-нибудь из друзей. Жень Женич чётко помнил, что было вчера, и где, и как он заснул.

Вчера был его день рождения, мужики во дворе отметили, как полагается, а потом они вдвоём с кумом Славиком сели выпивать дома, под футбол. Славикхильнул прилично и объявил, что дарит на день рождения куму шестьдесят гривен. Точнее, прощает январский долг, который составлял как раз эту сумму. От осознания собственной безграничной доброты Славик окончательно размяк, обнял Жень Женича и запел про то, что у кошки четыре ноги.