— Ит из биг плезир фор ми ту дане авек ю, май крошка! Ай нева видеть такая красота оф ю!
Изменчивые завихрения танца относят меня далеко от этой изумительной пары. Неожиданно я оказываюсь рядом со столом министра. Надо же, его не пригласили танцевать. Как такое может быть? И ведь внешне он не хуже других. Мне становится ясна причина его одиночества, когда я вижу стоящую против его фужера небольшую табличку «
— Мне нужно поговорить с вами немедленно! — бросает он мне.
Я не против, лишь бы разговор не проходил с глазу на глаз.
Я продолжаю танцевать некоторое время на одном месте, пока не звучит гонг. Отлепившись от своей кавалерши, я сдерживаю натиск новых соискательниц категорическим:
— Сожалею, но я вывихнул ногу!
И сажусь за стол Его Превосходительства.
— Скучаете, господин министр?
— Ещё бы, меня никто не приглашает.
— С такой табличкой перед вашим фужером, ничего удивительного.
— Вот как? И что же она означает?
— Вы не говорите на английском?
— Нет! Когда об этом узнал президент, он даже хотел назначить меня министром иностранных дел, чтобы быть уверенным в том, что я не договорюсь с американцами.
Я перевожу ему текст таблички.
— Вот как, значит, это шутка?
— Кто это сделал?
— Одна маленькая девочка с двумя косичками. Она подошла к моему столу после того, как ушёл капитан, и, ни слова не говоря, поставила передо мной эту штуковину.
Вы можете думать, что хотите, но я лично считаю, что Мари-Мари распоясалась. Просто беда, а не девчонка! Дорожная авария, разгром в детской столовой, а теперь она ставит министра на карантин! С племянницей Берюрье ты вынужден много испить и многое съесть!
Министр крутит табличку на пальце за шнурок, на который её подвешивают.
— Я живу под знаком одиночества, дружок, — вздыхает он. — Пробивать дорогу в жизни означает погружаться в изоляцию. Расти — значит, прекращать отношения с другими.
Он блуждает в закоулках печали. Может быть, выпил лишний глоток шампанского? Наступил час, когда хмельная душа плачет в сердце пьющего человечества.
Я пытаюсь подбодрить его:
— В политике вы достигли идеала, господин министр.
Он пожимает плечами:
— Пф-ф-ф, надолго ли? И потом, в моём случае идеал — это билет на поезд, который обязывает ехать по назначению. То есть обязанность. Настоящий идеал заключается в том, чтобы не иметь идеала. Иногда я мечтаю о полной свободе мысли. Как, должно быть, здорово просыпаться утром коммунистом, а засыпать пужадистом, и наоборот. Чтобы твои убеждения несло течением, словно бумажный кораблик, дружок… Я вам признаюсь, мне случается просыпаться в холодном поту два-три раза за ночь, сердце стучит как сумасшедшее, и я спрашиваю себя: «Боже, что со мной?» Действительность оглушает, как удар дубинкой по голове. Я бормочу себе: «Ах да, чёрт, я в правительстве». Посреди ночи, дорогой, хоть волком вой! Когда начинает светать, я подбадриваю себя. Я говорю себе, что я не один, в конце концов, что нас пока ещё много. Но от количества носильщиков груз не становится меньше. Выпьете со мной, дружок?
— Охотно.
Я смачиваю горло. Сильный альтруистический порыв вызывает во мне желание помочь этому несчастному человеку.
— Бог с ним, с политическим идеалом, у вас есть домашний очаг, Мо-мо.
— Нет, — отвечает он, — есть жена. И какая жена… Вы её видели?
— Только мельком.
— Этого вполне достаточно, чтобы получить о ней представление. Она до такой степени страшная, что сама не знает об этом. Скрипучая, как флюгер. Ядовитая, как бледная поганка. Властная, как старая актриса. Костлявая, как смерть! О, как я её ненавижу, если бы вы знали. Только постоянно пылающая во мне ненависть помогает вытерпеть её.
— Почему, чёрт возьми, вы женились на ней? Тем более что, как я понимаю, вы не феминист?
Он грустно постукивает кончиком пальца по фужеру с шампанским.
— Молодые люди — карьеристы. Они бросаются с закрытыми глазами в разные выгодные дельца. Отец моей жены был очень богатым и петенистом, а я бедным и голлистом, так что мы были созданы для того, чтобы понять друг друга.
Он делает глоток, кашляет, наклоняется к столу и говорит тихим голосом:
— Я как раз хотел поговорить с вами об Артемиде…
Видя, что я вытаращил глаза, он добавляет:
— Артемида — не сестра Аполлона, а моя жена. Представляете, ко всему прочему её ещё зовут Артемида. Эх, жизнь — нелегкая штука для того, кто хочет в ней преуспеть.
Слезы «Болленже брют»[42] появляются у него на ресницах.