Когда я ехал на Восток… давно… у меня в поезде была девушка. Редкой красоты девушка. Редкой нежности. Ее мой кузен Георгий, принц Греческий, подобрал на Иркутском вокзале, она там торговала пирожками… он привел ее ко мне в купе, я очаровался ею… какая нежность… она вся таяла от горячности и нежности жизни… Элис, прости мне!.. Да ты давно простила. Ты сказала: если бы она появилась вдруг у нас, я бы бросилась ей на шею, я бы обняла ее, расцеловала ее… она бы жила у нас во Дворце, ела бы с серебра, я бы сама расчесывала ей волосы… она бы говорила сказки нашим детям и пекла им… пирожки… Элис, Ангел мой!.. Ее украли у меня из-подноса в Иокогамском порту… я купил ей красивую соломенную шляпу, с широкими полями, я воображал, как пойдет к ней эта шляпа… видел ее под соломенной широкой тенью, розовощекую, темноглазую, хохочущую, с ниткой жемчуга на загорелой шее… Она исчезла там!.. на набережной, в виду белопенного восточного зеленого моря… Я принес шляпу в отель, бросил ее на кровать и плакал, плакал, плакал, плакал… а потом мы с Георгом пошли в китайский ресторанишко около моря, заказали жареных китайских червей и много, много, много рисовой водки… и пили, пили, пили, пили… и я напился пьяным, пьяным, пьяным… таким пьяным я потом не бывал уж никогда… и меня рвало, как рвало ее в морскую волну, а ведь я дурак был, мальчишка, я не понял, что она тогда затяжелела от меня… Бросьте так на меня глядеть, солдаты. Я ничего не сказал. Я курю молча. И, прищурясь, спокойно смотрю на вас. Вы грубы, да. Война превратила вас в свиней, в скотов. Вас, русских великих солдат. Кому вы служите теперь?!
Они добрались в заброшенный дацан в горах, рядом с морем, на поезде, и Лесико вспомнила свое путешествие через всю Россию в Царском вагоне. Все вспомнила — и даже то, как звенела в стакане витая серебряная ложечка, как Ника бормотал ей ласковые слова, прежде чем заснуть в ее объятьях. Его, ее сын был рядом с ней. Шел, держа ее за руку. Она была вне себя от радости. Глядела на старика с почтеньем: сохранил! Вырастил! С внезапным, страшным сомненьем: а не отнимет ли опять? Слезши с поезда, они пешком пошли в горы, по дороге, ведомой лишь одному Юкинаге. Дорога петляла среди выжженных скал. Камни пели под ветром. Пейзаж обнимал их суровый, горестный. Казалось, что, кроме холода и камней, тут никто не живет: ни птиц, ни зверей, ни людей не видно было. Они брели, запахиваясь в шубы — на Юкинаге мотался драненький охотничий тулуп, мальчик был одет в дорогую бобровую шубку — Лесико уже успела приодеть его, купила в самом дорогом магазине Шан-Хая все необходимое для китайской зимы. Ершистый снег забился в каменные щели, набился, словно вата. Ветер пел и выл в поднебесье, между горных кряжей. Рваные серые облака расчерчивали небо, бежали в разные стороны, отчаянно сшибались. Синь просверкивала сквозь серые клочья обломками лазурита. Ветер усиливался, ужесточался мороз. Воздух звенел и плакал. Путники шли и шли все дальше в горы, защищаясь рукой от ветра, лица их краснели, щеки горели, глаза слезились.
— Далеко еще, Юкинага?.. — крикнула Лесико, стараясь перекричать ветер.
