– Думаю, нам надо сначала все выяснить, прежде чем убеждать других. – Тео улыбнулся, радуясь поддержке. – Я уже знаю, сколько стоят все продукты в городе. Я записал цены. И по крайней мере один из моих работников в курсе того, как раньше велись дела на молочных фермах.
– Замечательно! Прекрасное начало. А что… Что делает ваша рука? – Она могла бы и дальше продолжать разговор, не замечая его действий, а потом бы вскрикнула от неожиданности. Так бы и случилось, будь она слабой и глупой.
– Марта, – он понизил голос, – дайте мне восемь минут.
Очередные уловки, на этот раз замаскированные под разговор, который пришелся бы ей по душе. Ее сердце сжалось от холода, хотя в глубине души она мечтала, чтобы он не останавливался.
– Мы уже этот вопрос обсуждали. – Ее голос не стал холодным, скорее полным отчаяния. – Я ведь уже вам сказала, что не хочу…
– А мне кажется, хотите, – осторожно ответил он, продолжая водить ладонью по ее бедру. – Разве вы сами не чувствуете?
– Это ваша вина.
– Конечно. Но неужели вы не в состоянии довериться своему телу?
– Моим телом управляет разум. А не наоборот. – И снова она не сказала «нет». Почему? Ее бедра чуть дернулись, словно в опровержение слов.
– Я доставлю удовольствие и вашему разуму. Буду все время говорить об управлении землями.
– Ваша испорченность превосходит мои худшие ожидания. – Когда она потеряла способность говорить «нет»?
– Завтра мы пойдем к вашему управляющему, чтобы он дал мне советы насчет коров и крыш. Возможно, я даже поговорю с вашим викарием про обучение детей моих работников. – В его голосе слышалось явное торжество. Он заметил ее слабость и теперь был полон самодовольства – как лев при виде хромого оленя. – Позвольте мне это сделать. – Его пальцы были безжалостны. – Позвольте. И хотя это звучит как просьба, на самом деле это приказ.
– Вы не имеете права командовать мной! – Свеча начала оплывать, отбрасывая на стены комнаты причудливые тени. Казалось, что-то подобное происходило и у нее в душе.
– Наоборот, я как раз имею полное на это право. – Он улыбнулся, уверенный в своей победе, и наконец у нее появилось основание для сопротивления, которого ей так не хватало.
– Нет, прекратите! Я хочу, чтобы вы перестали.
Его пальцы замерли. И ее тут же охватило бессмысленное разочарование. В этот момент свеча наконец погасла, и в темноте раздался его голос:
– Марта, почему вы так сопротивляетесь?
У нее были на это ответы. Она знала их наизусть.
– Вы всего лишь незнакомец. Моя совесть этого не позволяет. И вы не тот мужчина, которым бы я могла…
– Восхищаться, – подсказал он. – Вам действительно это нужно? Притворитесь, будто моя рука – ваша. – Он коснулся пальцем ее лона. – Следуйте за желаниями вашего тела всего восемь минут. Не надо ничего усложнять.
Она вздрогнула и пробормотала:
– Вы сами все усложняете. Вы хотите мной командовать. – Зачем она пыталась ему это объяснить? – Вы хотите, чтобы я отдала вам все.
– Совсем ненадолго. И я все верну вам обратно. – Он все же убрал руку и опустил голову на подушку.
– Ох, простите, – прошептала Марта. Почему ей стало вдруг так жаль потерять то, чего она не хотела?
– Ничего страшного. Возможно, когда-нибудь вы передумаете.
Какой несгибаемый оптимизм! Оставалось надеяться, что он всегда будет полон такой уверенности – тогда она бы могла принять ее за высокомерие и найти в себе силы противостоять ему.
Всем хочется вести себя разумно, но никому не хочется анализировать свои слова и поступки, потому что тогда стало бы ясно, что многие из них непоследовательны.
Может, сдаться? Почему она так ревностно следила за тем, чтобы не уступить мужчине, который уступал ей каждый день? Точнее – каждую ночь, а теперь и каждое утро. Но она ведь так и не сказала ему, чтобы перестал будить ее подобным образом. Не сказала ничего и о том, как он обнимал ее во сне, удерживая рядом с собой.
Надо быть благоразумной. Так говорила себе Марта, почти не слушая подробные объяснения мистера Смита насчет дойных коров и местных работников, занимающихся кровлями, в то время как мистер Мирквуд делал пометки. «Ты и так уже ему уступила. Оставь себе то, что еще можно удержать», – уговаривала она себя.
Уступила – кому? Он ведь не был ее врагом. Если он и хотел командовать ею – да и то совсем немного, – то разве это хуже восхитительных минут, пережитых ею с ним наедине?
Нет, она не станет себя обманывать. В какой-то мере потеря им контроля над собой принесла ей удовольствие. Его беспомощность перед прикосновением ее губ… Полный отказ от попыток заставить ее произнести непристойные слова… Она победила его! И разве стоило теперь винить его за то, что он тоже хотел разделить ее торжество?
Конечно, для мужчины все было иначе. Мужчина мог притворяться, что сдается, но по-прежнему знать, что у него все равно больше власти, чем у женщины, с которой он играет. Он мог покорить ее физически. Ему было больше доступно в жизни. Для мужчины, особенно такого, как мистер Мирквуд, все происходившее в постели было лишь игрой.