— Ты не имеешь права вторгаться на съемочную площадку, — сказала Катрина, но я видела ее глаза, с жадностью смотрящие на еду. Это была крестьянская еда — мясистая, без изысков, предназначенная накормить всех еще на четыре или пять часов неустанной работы.
—
— Это моя вина, — сказала я. — Я забыла тебе сказать.
Она резко повернулась и ухмыльнулась.
— Ты лжешь.
— Если это означает, что ты можешь просто поесть, тогда я каюсь, виновата. — Я указала на Антонио. — Вы, сэр, напористый.
— Каюсь, — сказал он. — Разреши мне разделить это с тобой.
— Я думаю, ты только что добился этого. — Я взяла тарелку с лазаньей, но Антонио забрал ее и передал человеку, стоявшему позади меня.
— Пойдем. Я не буду кормить тебя здесь.
Он потянул меня, но я дернулась назад.
— Мне нужно работать.
Катрина даже головы не подняла от своей еды, произнеся:
— Мы должны снять следующий кадр. Я напишу тебе, когда мы будем готовы. Проваливайте.
Я позволила Антонио обнять меня и повести по тротуару. Свободной рукой он по-прежнему держал бутылку за горлышко. Соседство вокруг было из светящихся огней промышленных крыш с фабриками, превращающими чердаки в лофты и жилыми квартирами над высококлассными ресторанами.
— Есть место, за углом, — сказал он. — Там нет лицензии на спиртное, поэтому мы принесем с собой.
— Дай мне посмотреть. — Я протянула руку за бутылкой и осмотрела этикетку. — Напа? Ты принес вино из Калифорнии?
— Это не хорошо?
— Это великолепное вино, но я представляла себе, ну ты знаешь, итальянское.
Он засмеялся.
— Я пытался не быть напористым. Встретить тебя на половине пути.
— Это так ты называешь «не быть напористым»?
— Ты можешь убежать. Я не буду преследовать тебя.
— Не будешь? — Я отдала ему бутылку.
Он улыбнулся.
— Эх, буду.
— Тебе не приходило в голову, что, может быть тебе нравится преследовать меня, и если я перестану убегать, тебе может это наскучить?
— Я не заскучаю. Там еще слишком много всего, что сделать.
— Забавно, — сказала я. — Это то, что мне кажется наиболее скучным. Все, что с этим связано.
— Ты делаешь то, что тебе не нравится? Что ты любишь?
Мы пересекли квартал ресторанов. Мощеные улицы были переполнены. Накрытые столы располагались прямо на тротуарах. Тепло ламп спасало от прохлады с бухты.
— В действительности, я ничего не люблю.
— Давай. Расскажи мне, что было тем последним, от чего ты получала удовольствие, что заставляло чувствовать тебя живой.
Я остановилась, чувствуя несоизмеримое разочарование от его вопросов.
Он повернулся ко мне лицом, пятясь назад.
— Твои поцелуи меня не в счет.
— Забавный парень.
Парковщик в белой рубашке и черном галстуке бабочке чуть не врезавшись в меня, увернулся, открывая дверь подъехавшего автомобиля.
— Подумай хорошенько, — сказал Антонио. — Последняя вещь, которая заставила тебя любить жизнь.
— Я не хотела бы об этом говорить.
Его брови взметнулись.
— Я думаю, смогу научиться полюбить эти вещи тоже.
Мое расстройство превращалось в жестокость.
— Последнее, что я любила делать? Работать с Даниэлем над его кампанией. Я скучаю по этой работе.
Продолжая пятиться назад, подняв руки, как бы показывая, что полностью сдается, он сказал:
— Тогда, чтобы тебя осчастливить, сообщаю тебе, что буду баллотироваться в мэры.
Я рассмеялась. Ничего не могла поделать. Он смеялся со мной, и я заметила, как сдержанно он смеется для человека, утверждающего, что наслаждается жизнью.
Он набросился на меня, прежде чем я успела увидеть вторую секунду его улыбки. Его рот захватил мой, объятья окружили меня со всех сторон, его руки погрузились в мои волосы. Мой мир закружился вокруг ощущений — сильного тела и сладкого языка, свежего запаха, легкой щетины на подбородке, и то, как он с вниманием погрузился в поцелуй.
Я старалась откликаться ему с осторожностью, и ахнула, когда в меня врезался парковщик. Антонио сжал меня в объятьях, охраняя и защищая одновременно.
Тот поднял руки вверх.
— Я очень извиняюсь, — он пятился назад к стоящей машине, с поднятыми руками.
— Ты извиняешься? — спросил Антонио. — Ты не выглядишь извиняющимся.
Я была первой, признавшей, что он действительно, не выглядел извиняющимся. Он выглядел больше заинтересованным в открытии вовремя двери машины.
— Все нормально, Антонио. Он сделал это не специально.
Он посмотрел на меня сверху вниз в течение секунды, а потом перевел взгляд назад на парковщика.
— Он мог сбить тебя с ног.
— Но он не сделал этого.
Парковщик открыл дверь машины сначала с одной стороны, потом с другой, пренебрежительно махнув рукой, как бы отмахиваясь от Антонио. Быстро, как хищник, Антонио сделал два шага в сторону парковщика и отшвырнул его от автомобиля. Я ступила на улицу, мои каблуки подогнулись на булыжниках, и я встала между ними. Лицо парковщика выражало благоговейный ужас, Антонио увидел, что я сильно испугалась.
— Антонио. Давай пройдемся прежде, чем я вернусь на работу, — сказала я.
