Добро надо делать умеюче, а то и до беды недалеко. Спасла потерявшегося ребенка, а деть возьми и окажись сбежавшим из соседнего мира шестым принцем. И ладно вернула и забыла, но в его побеге теперь обвиняют Юлю. Как тут выжить, когда с одной стороны давят и требуют непонятно чего старшие братья, а с другой — Совенок не отпускает, и сердце болит оставить его одного.
Добро надо делать умеюче, а то и до беды недалеко. Спасла потерявшегося ребенка, а деть возьми и окажись сбежавшим из соседнего мира шестым принцем. И ладно вернула и забыла, но в его побеге теперь обвиняют Юлю. Как тут выжить, когда с одной стороны давят и требуют непонятно чего старшие братья, а с другой — Совенок не отпускает, и сердце болит оставить его одного.
Одиноко стоящего у подъезда малыша лет пяти она заметила издалека. Мальчишка выделялся серой, давно немытой шевелюрой густых волос, стриженных на манер ирокеза. Коричневая куртка на нем была явно снята со взрослого. Ее рукава доставали почти до земли, и пацан меланхолично болтал ими из стороны в сторону, сосредоточенно разглядывая окна подъезда.
Юля переложила тяжелый пакет в другую руку, прибавила шаг. Сердце противно заныло — так бывало, когда перед ней вставала проблема, требующая непростого решения. Чем ближе подходила, тем крепче стискивала зубы. Надежда, что малыш ждет кого-то из взрослых, таяла с каждым шагом. Она знала более-менее всех детей в подъезде, но этот ребенок был ей незнаком. Такого захочешь — не забудешь. Странная обувь — больше похожая на пошитые вручную мягкие сапожки, бывшие когда-то белыми штанишки, едва выглядывающие из-под чрезмерно-большой куртки, грязь на щеке и огромные серые глаза, опушенные густыми ресницами.
Эти глаза цепляли. Непонятно чем, но Юля остановилась. Поставила пакет на скамейку, уже ругая себя за мягкость: «Куда опять лезешь, дура?», медленно повернулась, присела на корточки и, улыбаясь, спросила:
— Чей ты, малыш? Маму ждешь?
В равнодушном взгляде мальчишки промелькнул интерес. Он склонил голову набок, став похож на серую, пушистую сову. Поджал губы, почесал грязным пальцем нос, окинул ее внимательным, показавшимся взрослым взглядом. Юля терпеливо ждала ответ.
— Тебя, — выдал, наконец, и Юля вскинула брови.
Пробормотала: «Неожиданно».
— И давно ждешь? — уточнила.
— Неа, — качнул головой двуногий птенец совы, потом вытянул шею и заинтересовано заглянул в пакет. Урчание живота подтвердило еще одно опасение: «птенчик» не просто потерялся, но был еще и голоден.
— А живешь где? — спросила, уже смиряясь с тем, что пятничный вечер перестает быть мирным.
«Совенок» пожал плечами. Задумался, затем выдал очередную «блестящую» догадку:
— У тебя?
Юля поднялась, беспомощно оглядела пустой проезд перед домом. Как назло, плохая погода разогнала всех бабушек и мам с детьми по домам. Не с кем даже посоветоваться. Надо звонить в полицию, но отправлять в отделение грязного, голодного ребенка…
— Раз у меня — тогда пошли, — и она торопливо, боясь передумать, достала ключи из сумки.
В лифте малыш чего-то испугался, доверчиво прижался к бедру, обняв за талию, и сердце Юли сжалось от нежности. Пришлось сурово напомнить — ребенок чужой. Она приютит его лишь на время.
— Зовут тебя как, Совенок? — спросила, открывая дверь в квартиру. В голове крутились неприятные мысли о сбежавшем из-под цыганской опеки попрошайке или потерявшемся малыше нерадивой мамаши-алкоголички. Смущал только взгляд. Было в нем что-то чужое и слишком взрослое для пяти лет.
— А кто такой совенок? — спросил мальчишка, и Юля тряхнула головой, прогоняя надуманное — ребенок, он и есть ребенок.
— Такой, как ты, только с крыльями. Птенец птицы, которую зовут сова.
— Мне нравится, — степенно кивнул малыш и разрешил: — Можешь звать меня так.
Юля решила не заморачиваться с именем. Совенок, так Совенок. Сначала ванна, потом кормежка, а там уж и до имени доберутся.
Оказавшегося в квартире мальчишку дальше порога не пустила, заставив сначала раздеться. Куртку брезгливо выбросила в пакет, а вот штаны и странного покроя рубашку положила стираться. Ткань на ощупь была дорогой, только грязной.
Совенок не стал возражать ни против раздевания, ни против мытья, только глаза не закрыл, когда она намылила ему голову шампунем. Когда Юля это заметила, было уже поздно — шампунь попал в глаза. Малыш завопил, хватая ртом воду, льющуюся из душа, и Юля, ругая себя за оплошность, бросилась промывать глаза и успокаивать Совенка.
Мальчишка был худощав, но крепок, а еще на спине и правой руке Юля обнаружила три шрама: два старых, один свежий, что еще больше укрепило подозрение о сбежавшем из-за жестокого обращения ребенке.
Потом она торопливо варила макароны, тушила рыбу, делала салат — ребенку нужны свежие овощи. Найденыш все это время сидел на кухонном стуле, одетый в ее футболку, закутанный в махровое полотенце и грыз сушки, запивая найденным в шкафу соком. Еда, купленная для готовки на выходных, неожиданно попала под раздачу в пятницу, а сговоренный с желудком разгрузочный вечер пришлось отложить.
— Почему сама не ешь? — подозрительно поинтересовался Совенок, точно она его травить собралась.
— Ем, — обреченно вздохнула Юля, накладывая себе макарон с рыбой. Потом пришла очередь чая и круассана. Даже варенье для такого случая нашлось в шкафу.
