Открыв эту книгу, ты, мой юный читатель, познакомишься с Эдуардом. Обычно все называют его просто Эд. Если рассказывать тебе подробнее о нём, то, я думаю, непременно нужно отметить, что он из тех, кто разглядит мир в скорлупе грецкого ореха и в невообразимой причёске своей мамы. Он живёт вроде бы по соседству со всеми нами, но до него не доходят письма и телеграммы. Может, он попросту их не читает, потому что птицы успевают унести их раньше. Успеть за птицами сложнее.
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
– Где моя расческа? Куда она снова запропастилась? Эдуард! Опять она у тебя?
– Я её не брал, вероятно, она от тебя убежала?
«Вздор, – говорила тогда мама, – вещи не умеют бегать».
А за её спиной, похожая на худую сороконожку, медленно шла расческа, и вид у нее был ужасно гордый!
Это было утро в маленькой квартирке на третьем этаже, где всегда на стенах было много надписей и по выходным пахло хлоркой, а по будням супом, иногда он был подгоревшим. Окно было разбито, и о нем напоминал только угрюмый, некогда белый, подоконник, на который Эдуард насыпал по утрам немного хлебных крошек для синиц.
Он точно знал, что птицы умеют благодарить, потому что взамен они приносили ему одуванчиковые зонтики или крошечные цветочные лепестки. Конечно, мама с папой в это не верили. Мама много работала и Эдуард никак не мог понять, как она может проснувшись со словами: «Бог мой! Опять провести целый день в этом ужасном месте», тут же взять свою большую сумку, накинуть плащ и отправиться в это самое ужасное место. Впрочем, взрослые ужасно странные, в этом нет никакого сомнения. Стоит добавить, что у Эда был самый обычный, некогда дворовый, пёс, выгуливая которого, Эдуард всё чаще размышлял о том, что любая многоэтажка-это прежде всего картина, размноженная на несколько частей и разбросанная обрывками по этажам. Это огромный поток света, разделенный на десятки электрических ламп и светильников. И ночью начинается самое интересное, когда все уснут, Эд залезает на чердак, ловко поддевает старое круглое окошко и просовывает в него трубу от дедушкиного телескопа, стараясь заглянуть в единственный мутный и грустный глаз неба-луну. Дедушка говорил, что небо не всегда было одноглазым, просто однажды, ему захотелось охватить глазами весь мир, каждый перекресток и дом. Желание оказалось столь сильным, что ему пришлось пожертвовать одним глазом ради того, чтобы быть всюду. Вот и теперь, где бы мы ни были, хлопают металлическими ресницами хитрые звёзды и высматривают гуляющих. К слову, они же зажигают фонари над влюбленными и тушат керосиновые лампы над уснувшими стариками, чтобы свет не щекотал их и без того усталые веки. Эдуард мог просидеть на чердаке несколько часов, чтобы поймать за ворот пару падающих звезд, похожих на крошечные слезинки, только холоднее и еще меньше. Но как только звезда опускалась на ладошку мальчика, входил сонный папа, поправлял, насупившись, очки, и монотонно произносил: «Сударь, вы знаете, который час? Вам уже давно пора быть в постели. Нехорошо-с, нехорошо-с.»
С этими словами он удалялся и больше не показывался до утра из кабинета, а Эдуард спускался вниз, шел к себе в комнату и опустившись в кровать, натягивал одеяло до самого подбородка. И небо закрывало оба глаза, разрешая начаться ночи.
Когда Эдуард просыпается, к нему сразу бежит мама. И едва он открывает рот, чтобы рассказать ей о прекрасном сне, та тут же перебивает его словами: «Надо сию же минуту надеть колготки, если ты не хочешь простудиться, и чтобы без сандалей не выходил из комнаты!» Затем, на её лице мелькает тень едва уловимой улыбки, мама чмокает сына в щеку и очень быстро уходит. Остается только запах. Гортензий, манной каши, крема для рук и пирожков. А всё-таки ей бы следовало выслушать историю об этом сне, она ведь и вправду удивительная. Дело началось с того, что в сон вдруг попал жираф. Обычно, во сне можно просто открыть форточку и вылететь прочь, а здесь всё было совершенно по-другому. Едва Эдуард повернул защелку, как увидел, что одно из облаков того гляди упадет. Мальчик быстро выглянул во двор и увидел стоящего между облаков громадного жирафа, что-то повторяющего про себя. Если прислушаться, то это было похоже на: «Опять! Как же так могло получиться! Я же просил постирать мои пятнышки, а они взяли их и погладили, теперь те превратились в полоски! Это очень грустно, я чувствую себя самым несчастным жирафом на свете.»
Эдуард высунулся что есть силы из окна и прокричал: «Иди скорее сюда, я постараюсь помочь тебе, переставай плакать. Мы нанижем на твою шею облака как большие бусины, а потом превратим их в маленькие пятнышки.»
«Тогда мне станет очень радостно!», – воскликнул жираф, и встав на цыпочки, потянулся к раскидистому дереву. А Эдуард даже не заметил, как, вытянул свою руку и принялся собирать облака. Дело это было не из простых. Те никак не хотели слушаться, не получив барбарисовых конфет. Но нельзя идти у них на поводу, ведь если дать слишком много сладкого, они порозовеют и тогда немедленно наступит рассвет. Это случится раньше времени, и малыши с их мамами и папами не успеют выспаться!
«Скорее! Идите ко мне! Вы так нужны!», – кричал Эдуард, размахивая руками и собирая облачка. Затем, мальчишка нанизывал их на шею жирафа, те распадались на маленькие кляксы и тут же засыхали новенькими пятнами на всем теле.
