В момент беседы «кто-то из польских товарищей передал Гомулке записку. Гомулка, побледнев, обращаясь к Хрущеву, говорит: мне сообщили, что ваши части, находящиеся в западном районе Польши, движутся сейчас с танками на Варшаву. Я прошу остановить это движение и возвратить их на место их дислокации…
Мы переглянулись с Хрущевым (диктовка А.И. Микояна 28 мая 1960 г.). Хрущев сказал: хорошо, и было дано указание маршалу Коневу приостановить движение наших войск, вернуть их в места дислокации…»{614}. Здесь тоже весь Хрущев; поехав «нормализовать» отношения с польскими союзниками, желая положить конец «беспорядкам», он на всякий случай прибег к военной демонстрации. Первый секретарь никогда не был способен понять (как и большинство нас, советских коммунистов), что от сталинизма нельзя отказаться, не отказавшись от ленинизма. Именно поэтому цель, избранная Хрущевым на XX съезде, оказалась не основной мишенью. Не один диктатор повинен в самых страшных преступлениях XX века, а прежде всего Система, идеология, основанная на ленинских постулатах. Сталин и партия были «рулевыми» этой системы. Но тогда этого никто понять не мог. Без удара по Сталину, в конце концов, не пришло бы исторически и прозрение в отношении Ленина.
Хрущев и умрет в неведении: он никогда не смог бы согласиться с тем, что, защищая Ленина, он «сохраняет» и Сталина…
Даже в самом докладе Хрущев то и дело вынимал из папки «индульгенции» Сталину, подчеркивая его заслуги перед партией и народом. Однако честно рассказать этому самому народу о злоупотреблениях Сталина Хрущев не решился. В заключительной части своего доклада он заявил: «Мы должны со всей серьезностью отнестись к вопросу о культе личности. Этот вопрос мы не можем вынести за пределы партии, а тем более в печать. Именно поэтому мы докладываем его на закрытом заседании съезда. Надо знать меру, не питать врагов, не обнажать перед ними наших язв»{615}. Правда, через некоторое время гриф доклада «Строго секретно» был снят и заменен более «либеральным» – «Не для печати». Брошюру с текстом доклада разослали в партийные комитеты для ознакомления. Еще раньше он стал известен на Западе, произведя эффект огромной сенсации. А в компартиях, особенно европейских, началось глубокое брожение, приведшее к пересмотру многими из них фундаментальных положений марксистско-ленинской идеологии.
Мужественный Хрущев боялся огласки, наивно надеясь, что истину по-прежнему можно держать в бессрочном заключении. Тайны, «партийные» секреты для ленинизма вещь органическая, естественная. А третий «вождь» был «правоверным» ленинцем. Ведь свой разоблачительный доклад, направленный против «Сталина-Ленина сегодня», он закончил словами: «Да здравствует победоносное знамя нашей партии – ленинизм!» Естественно, после этих слов были «бурные, продолжительные аплодисменты, перешедшие в овацию…».
Люди еще не в состоянии были оценить того, что сделали благодаря Хрущеву крупный, эпохальный шаг к свободе, которая не может быть привилегией. Но советские люди никогда не обладали свободой, поэтому не могли в полной мере ощутить ее значимость. Им все равно нужен был кумир: вроде бы отказавшись от Сталина, они еще более уверовали в Ленина, который закабалил их после октябрьского переворота и принес все беды России в XX веке.
Сталинизм получил пробоину, но держался на плаву, ибо ленинизм казался непотопляемым…
Шел второй день работы XXII съезда партии 18 октября 1961 года. Это был третий (и последний) из съездов в жизни Никиты Сергеевича Хрущева, на которых он в силу своего положения (первый секретарь ЦК КПСС!) играл главную роль. После многочасового, утомительного чтения отчета Центрального Комитета в первый день съезда лидер партии сделал еще один такой же пространный доклад: «О программе Коммунистической партии Советского Союза».
