20 января 1600 года состоялось последнее, заключительное заседание по делу Бруно. Его святейшество одобрил решение конгрегации и постановил передать брата Джордано в руки светской власти. 9 февраля Бруно был отправлен во дворец великого инквизитора кардинала Мадручи, и там в присутствии кардинала и самых знаменитых теологов он был лишен священнического сана и отлучен от церкви. После того его сдали на руки светским властям, поручая им подвергнуть его «самому милосердному наказанию и без пролития крови». Такова была лицемерная формула, означавшая требование сжечь живым.
Бруно держал себя с невозмутимым спокойствием и достоинством. Только раз он нарушил молчание – выслушав приговор, философ гордо поднял голову и, с угрожающим видом обращаясь к судьям, произнес следующие слова, ставшие потом историческими: «Быть может, вы произносите приговор с большим страхом, чем я его выслушиваю».
Из дворца Мадручи Бруно был отвезен в тюрьму. «Я умираю мучеником добровольно, – сказал Бруно, – и знаю, что моя душа с последним вздохом вознесется в рай». Таким образом, еще раз предоставленный ему срок истек бесполезно и наступил день 17 февраля 1600 года.
В римской Кампанье Климент VIII, тот мудрый и благочестивый папа, которому удалось вернуть Генриха IV в лоно католической церкви, праздновал свой юбилей. Рим кишел пилигримами из всех стран. Вся католическая церковь в лице ее высших сановников, собралась около своего папы и ожидала сожжения Бруно.
Суровость приговоров святой инквизиции могла быть превзойдена лишь тою бесчеловечною жестокостью, с какой приводились они в исполнение. Осужденного с особой торжественностью везли на место казни; красное, как кровь, знамя предшествовало ему; шествие сопровождалось совокупным звоном всех колоколов; впереди шли священники в полном облачении и пели священные гимны. За ними следовал осужденный грешник, одетый в желтое одеяние, на котором черною краскою были нарисованы черти. Отныне огню принадлежало его смертное тело, пламени ада – его бессмертная душа. За грешником следовало духовенство в праздничном одеянии. Можно было подумать, что это труп, который сопровождают в могилу, а между тем это был живой человек, муками которого теперь должен был так жестоко развлекаться народ. Обыкновенно эти казни совершались в дни больших торжеств; к этому времени накопляли побольше жертв, чтобы численностью их увеличить значение праздника. В особенно торжественных случаях при казнях присутствовали короли, они сидели с непокрытыми головами, занимая места ниже Великого инквизитора, которому в эти дни принадлежало первое место. Кто бы мог не трепетать перед трибуналом, рядом с которым не садились сами короли?
Такое аутодафе было приготовлено 17 февраля для Бруно. Сотни тысяч людей стремились на Сampo dei Fiori и теснились в соседних улицах, чтобы если уж нельзя попасть на место казни, то по крайней мере посмотреть на процессию и осужденного. И вот он появился – худой, бледный, состарившийся от долгого заключения; у него каштановая окладистая борода, греческий нос, большие блестящие глаза, высокий лоб. Свой последний ужасный путь он совершал со звенящими цепями на руках и ногах; на вид он был как будто выше всех ростом, хотя в действительности был ниже среднего. На этих некогда столь красноречивых устах теперь играла улыбка – смесь жалости и презрения. Осужденный поднялся по лестнице, ведущей на костер. Его привязали цепью к столбу, внизу зажгли дрова...
Бруно сохранял сознание до последней минуты; ни одной мольбы, ни одного стона не вырвалось из его груди; все время, пока длилась казнь, его взор был обращен к небу.
9 июня 1889 года в Риме на Campo dei Fiori был открыт памятник Бруно. Статуя изображает Бруно во весь рост. Внизу на постаменте надпись:
«Джордано Бруно – от столетия, которое он предвидел, на том месте, где был зажжен костер».
Видимо, история Ричарда II не раз занимала мысли английского полководца графа Эссекса, близкого друга Генри Райотсли графа Саутгемптона – покровителя Шекспира, которому писатель посвятил свою поэму «Похищение Лукреции».
Приемный сын графа Лестера, много лет бывшего приближенным Елизаветы, занявший место отца около стареющей королевы, Эссекс – этот молодой блестящий придворный – сумел отличиться и в войне против Испании, и в постели королевы.
Однако отношения своенравного, надменного и самовлюбленного Эссекса с Елизаветой отнюдь не носили безоблачного характера. Враги фаворита, особенно лорд Берли, а после смерти этого главного советника королевы его сын, Роберт Сесил, не упускали случая ослабить положение Эссекса. Роберт Сесил еще в 1597 году полушутя, полусерьезно обвинял Эссекса в намерении низложить Елизавету, сыграв роль Генриха Болинброка.
Дело доходило до публичных оскорблений из уст королевы по адресу графа на заседании Совета и взрывов необузданного гнева со стороны Эссекса. Он приобрел популярность как герой войны против Испании, с чем должна была считаться Елизавета, сохранявшая к тому же привязанность к своему прежнему любимцу.