Я так и не понял ее. Она всегда говорила загадками и ребусами, любила путать своими пространственными рассуждениями и речами. Но иногда она оказывалась права. С трудом сдержался, чтобы не посмотреть назад, чтобы не вцепиться взглядом в силуэт Альшиты… Нет. В силуэт Насти. Альшитой она так и не стала. Не захотела стать. Но разве это что-то меняло? Я любил ее и Настей.
Взобрался в седло, превозмогая боль, и пришпорил коня… Я смог не посмотреть на нее в последний раз. Смог и возненавидел себя за это. Это теперь стало моим привычным состоянием — дикая ненависть к себе.
Сначала приехал в деревню. Меня уже не волновало, если кто увидит живым. Не успеют добраться, я прикажу никого не впускать и не выпускать из деревни. Икрам дал мне чистую одежду и свой мобильный. В Каире я встречусь с его братьями и доберусь к дому отца. Перед отъездом я снял с пальца кольцо и вложил его в руку Икрама.
— У Джабиры в пещере моя… — осекся и подавился этим словом так, что оно комом в горле застряло, — там женщина. Ты ее знаешь. Русская. Возьми своих людей самых верных и надежных и сегодня же вывези ее из пустыни, как можно скорее. Переправь в аэропорт и посади на ближайший рейс в Россию. Там свяжешься с Абу. Дальше он всем займется. Я доверяю тебе, друг. Мне больше доверять некому. Если с ней что-то случится…
— Скорее Икрам позволит разорвать себя на куски.
— Я знаю. Это кольцо продай. Деньги оставь себе за услугу.
— Мне не нужна плата.
— Это не плата. Это подарок за верность. Она сейчас дорого стоит, а точнее, она бесценна.
Посвящать кого-то в свое очередное исцеление и триумфально въезжать в главные ворота я не собирался. В висках все еще пульсировали слова Джабиры, и я не знал, что мне думать, не знал, что именно меня ждет в отцовском дворце, который никогда не был мне домом.
Но у меня всегда был нюх, звериный, ощущение опасности. Он забивался мне в ноздри, пока я крался в сторону усадьбы, огибая ее с другой стороны, приближаясь к только мне ведомой лазейке, которую знал еще с детства. Когда пробирался по заднему двору мимо сарая, в котором был заперт Рифат, увидел широко распахнутую дверь и пустое помещение. Ударил кулаком по стене и грязно выругался. Вряд ли это было побегом. Какая-то тварь выпустила его отсюда… У предательства всегда длинные руки и ноги и растут они обычно из самого сердца, которое является если не родным, то близким точно.
Я двинулся в сторону будки охранника, уже через минуту стоял там, приставив кинжал к его горлу, и набирал номер Али — начальника личной охраны отца. Когда тот влетел в будку, я впечатал его в стену и приставил лезвие к его правому глазу.
— Дернешься — ослепнешь мгновенно. Что здесь происходит? Он сбежал?
— Аднан… Господин Аднан… — казалось, его глаза сейчас вывалятся из глазниц от удивления. — Нам сообщили, что вы мертвы.
— Вам солгали, — я усмехнулся, — в очередной раз. Где Рифат? Кто его упустил?
— Мне был отдан приказ освободить пленника, — слабо возразил Али.
— Кто отдал такой приказ?
Он замялся, но я посмотрел на него так, что увидел, как нервно дернулся кадык на массивной шее Али. Боится. И это хорошо. Я любил чувствовать их страх. Как и учил меня отец, что уважение, любовь, привязанность — все ерунда. Все сопли. Самая верная эмоция — это страх. Только она держит в узде и сжимает своими пальцами горло, не позволяя замахнуться ножом в спину.
— Кто?
— Фатима… первая жена Кадира. Она приказала отпустить пленного и поселить… поселить…
— ГДЕ ПОСЕЛИТЬ?
— В ваших покоях.
Я убрал кинжал и сунул за пояс, потом выдернул из кобуры пистолет Али и спрятал туда же. Значит, старая сука в этом замешана. Но ей-то какая выгода. Что ее может связывать с Рифатом?
— О моем появлении не должны знать, пока я сам об этом не объявлю. Веди себя, как обычно. Будь готов посадить ублюдка Рифата обратно в клетку. Прикажи своим людям оцепить здание. Никого не впускать и не выпускать. Поставь охрану в коридорах. Без моего приказа ничего не делать.
Он быстро закивал и шумно выдохнул.
— Плохо работаете. Я беспрепятственно проник на территорию дома. Сегодня же вызовешь людей, и закроете все дыры в ограде, добавите камеры наблюдения и на заднем дворе тоже. Понял?
Джабира была права… Грязью провонялся каждый миллиметр этого дома, каждая ступень и плинтус, каждая плитка. Я поднимался по лестнице в свои покои и… ощущал, как запах забивается в ноздри, и я еще не знал, что именно источает этот смрад, пока не распахнул дверь своей спальни.
Они совокуплялись на моей постели. Дико, по животному быстро, с рычанием, стонами и хлюпаньем. Они даже не услышали звук открываемой двери. Это было самое отвратительное зрелище из всех, что я видел. Но оно совершенно не тронуло моего сердца, всего лишь вызвало приступ смеха, и я расхохотался, глядя на голый зад Рифата, ритмично приподнимающийся над распахнутыми и закинутыми за голову ногами Фатимы, которую он трахал с таким рвением, что кровать ходила под ними ходуном.
