Я продолжал писать заявление за заявлением о переводе в действующие воздушные части, но всё время получал один и тот же ответ: готовить лётные пополнения не менее важно, чем бомбить вражеские тылы и сражаться в воздухе с фашистскими истребителями.
Только к осени 1942 года желание моё было удовлетворено. Мы уже подготовили не один десяток пилотов, теперь было кому заменить нас на инструкторской работе.
К этому времени мой лётный опыт обогатился. Постоянные тренировочные полёты с курсантами в самой сложной обстановке пошли на пользу не только обучаемым, но и инструктору.
В часть я попал не сразу. На фронте нам предстояло летать на тяжёлых транспортных кораблях. С этими машинами мы ещё не были знакомы. Пришлось отправиться на переподготовку. Только в конце 1942 года прибыл я на один из подмосковных аэродромов, где расположилась авиагруппа особого назначения. Здесь-то и началась моя боевая служба.
Задачи нашей группы были многообразны. Мы доставляли особо срочные грузы прямо в районы боевых действий, когда не было других средств сообщения с передним краем. Нам поручали вывозить раненых, высаживать воздушные десанты. Регулярная воздушная связь с партизанами, действующими в глубоком тылу врага, была также делом авиагруппы.
Неприветливая погода поздней подмосковной осени встретила нас — новичков. Холодный, резкий ветер низко гнал над полем рваные многослойные облака. Глубокие воронки — следы налётов фашистской авиации — заполнила мутная вода; края их были окаймлены выброшенным грунтом, засыпанным грязным тающим снегом.
Ветер рябил воду в воронках, низко пригибая к земле кусты. По понятиям мирного времени погода была нелётная. В такую погоду покоиться бы на своих стоянках надежно закреплённым, зачехлённым самолётам, отдыхать бы в своих помещениях скучающим экипажам, коротая время за книгой, шахматами или домино. Но война изменила прежние понятия о лётной погоде.
Теперь жизнь авиагарнизона в любую погоду била ключом. На самолётах, вернувшихся из района боевых действий, ремонтники наспех заделывали свежие пробоины, техники готовили машины к вылету, механики заправляли баки горючим и смазочным. По полю беспрерывно сновали люди: одни усталой походкой направлялись на отдых, вернувшись с задания; другие, бодрые и подтянутые, шли к машинам, чтобы через несколько минут оторваться от земли. Одни тяжёлые транспортные самолёты то и дело взлетали, другие приземлялись.
«Ну вот, — подумалось мне, — теперь и я на фронте!»
Прежде всего я должен был явиться к начальнику политотдела группы. Когда я вошёл, навстречу поднялся коренастый подполковник. Протянув мне руку, он сказал просто:
— Начальник политотдела Гончаренок.
Смущённый, я доложил с опозданием:
— Лётчик Михайлов. Явился по вашему вызову.
— Садитесь.
Я сел и оглянулся по сторонам. На большом письменном столе, покрытом зелёным сукном, кроме чернильного прибора и груды папок с бумагами, на гибкой металлической пластинке красовалась большая модель самолёта как раз того типа, на котором мне предстояло теперь летать. По стенам были развешаны портреты неизвестных мне лётчиков. Судя по многочисленным орденам, это были видавшие виды пилоты.
Перехватив мой взгляд, подполковник Гончаренок спросил меня:
— Знаешь кого-нибудь из них?
— Нет, — ответил я. — Откуда мне знать, я ведь прибыл из тыла.
— Это всё наши орлы! — с гордостью объяснил мне начальник политотдела, указывая на портреты. — Это — Таран, там — Груздин и Еромасов, дальше — Фроловский… Ты ещё познакомишься с ними, у них есть чему поучиться.
В комнату вошли ещё два вновь прибывших лётчика, представились начальнику политотдела.
— Вы все комсомольцы? — спросил он у нас.
Комсомольцами оказались все, а один уже был членом партии. Долго длилась в этот день беседа с подполковником Гончаренком. О многих славных делах нашей боевой авиагруппы рассказал он.
Немало лет прошло с того дня, а рассказы Гончаренка всё ещё свежи в памяти…
Командирам кораблей Бибикову и Мамкину приказано было днём вывезти тяжелораненых бойцов из одного нашего подразделения, временно попавшего во вражеское кольцо и занявшего круговую оборону. Обоим тяжёлым кораблям предстояло пересечь линию фронта, выбрать с воздуха подходящую площадку, сесть, взлететь, снова пересечь линию фронта и возвратиться на базу.
Шквальный огонь зениток не помешал кораблям благополучно пересечь линию фронта. Нашли площадку, приземлились. Бибиков первым принял на борт раненых и тут же взлетел. Хуже пришлось Мамкину. В то время как он грузился, гитлеровцы потеснили кольцо круговой обороны и приближались к самолёту, намереваясь его захватить. Погрузка раненых продолжалась под ружейно-пулемётным огнем. Бибиков, заметив с воздуха, что товарищ попал в беду, не оставил его. Он развернулся и, незаметно подкравшись к посадочной площадке на бреющем полете, обстрелял из своих пулемётов фашистов, подбиравшихся к самолёту Мамкина.
Гитлеровцы растерялись от неожиданной атаки и залегли.
