Томас Гунциг (1970) — бельгийский писатель, один из самых ярких представителей современной франкоязычной литературы, лауреат премий Виктора Росселя и Издателей Бельгии. Буйная фантазия, черный юмор и умение видеть абсурд в обыденном принесли ему славу «внучатого племянника Кафки». На русском языке опубликованы его романы «Смерть билингвы», «Что-то было в темноте, но никто не видел» и сборник новелл «Самый маленький на свете зоопарк». «Всем, кто задастся вопросом, с какой стати мне вздумалось написать подобную книгу, я отвечу: просто ради собственного удовольствия и в знак любви», — говорит Гунциг о своем новом романе «10 000 литров чистого ужаса», в котором автор отдает дань любви целого поколения к жанру horror и, особенно, его разновидности survival (выживание). «Survival — это было жизненно, — поясняет он. — Жизненно и поэтому страшно. И потом, это завораживало, мы как бы открывали всякий раз простую истину — простую, но основополагающую для человеческой природы: зло существует, и… у него хороший вкус».
Я хорошо помню, как впервые мало-мальски всерьез клеил девушку — это было на фильме «Большеногий и Хендерсоны» [1]. Сомнительного качества жвачка для подростков, снятая Уильямом Диаром, который, видно, не наигравшись, вернулся несколько лет спустя с «Ракетчиком», неудобоваримой историей о супергерое.
Так вот, я впервые клеил девушку, и было это где-то в середине 80-х, в ту пору, когда мои ровесники осваивали первые видеомагнитофоны, громоздкие коробки, близкие по устройству к посудомоечной машине, и первые, только что появившиеся видеоклубы, сказочные оазисы для начинающих вырожденцев, каковыми мы были.
Счастливых обладателей видеомагнитофона в ту пору — по пальцам пересчитать. Это было в новинку, стоило дорого, только родители, начисто лишенные чувства реальности, могли позволить своему чаду такое баловство — выкинуть сумму, равную тысяче евро, на технику, всего значения которой в то время еще никто не понимал… То есть не понимали родители, но их дети, взращенные на телевидении с его жалкой горсткой каналов и одной дистиллированной водичкой в программе, — дело другое. Для этих детей видео было все равно что мир, вдруг открывшийся человеку, просидевшему первые пятнадцать лет своей жизни взаперти. Ведь мы конечно же жаждали не комедий, не «кино про любовь», не всех этих официальных слюней, что шли в кинотеатрах и по телеканалам, бдительно охраняемым цензурой. Мы до дрожи в руках, как самые настоящие наркоши, жаждали запретного, грязного, круто замешанного, гнусного, рвотного, такого… такого, чему, быть может, и названия нет. Мы жаждали кино, до того страшного, что не найдется слов описать, такого кино, которое — хотелось бы, если возможно, — сделает из нас мужчин. В этом плане, надо признаться, работы было непочатый край: мы находились на том неблагодарном этапе взросления, когда лицо обсыпано прыщами, вытянувшееся тело становится тощим и нескладным, как у насекомого, а отношения с девушками сводятся лишь к переглядываниям украдкой да бесконечному самоублажению на ночь.
Видеоклуб был для нас почти экстремальным спортом: мы соревновались, добывая фильмы, в количестве откровенных сцен, грязных подробностей и — что, ясное дело, ценилось дороже всего, — голых девушек. Разумеется, дальше этого наше понимание не шло. С точки зрения политики нам было невдомек, что эти фильмы — пощечина «хорошему вкусу», политкорректности и обществу в целом, — подлинные рассадники анархии. А с точки зрения секса до нас еще не доходило, что зрелище отрубленной ноги может, если следовать извилистыми путями, которые указывает нам психоанализ, оказаться столь же благотворным, как ночь любви.
Из той благословенной для формирования внутреннего мира поры я помню несколько глобальных потрясений, оставивших следы, которые при мне и по сей день, подобные шрамам, украшающим мужчину. Помню «Подозрение» Дарио Ардженто, темную картинку, скверное качество записи — цвета были искажены, кровь то густо-черная, то неправдоподобно оранжевая. Помню музыку из «Гоблинов». Помню мой первый
Разумеется, не все было одинаково хорошо. Были и скверные актеры, и негодные сценарии, и провальные спецэффекты — но попадались и шедевры, спасавшие жанр. «Техасская резня бензопилой», «Ад каннибалов», «Зловещие мертвецы», «Рассвет мертвецов», «Токсичный мститель», «Живая мертвечина», «Хэллоуин», «Нечто», «Хромосома 3», «Оно» — эти фильмы, зачастую малобюджетные, снятые без комплексов, но с душой, принесли нам больше пользы, чем все на свете лекции по истории искусства.
Как раз в то время определились законы жанра и его границы: слэшер
[3]с вереницей туповатых футболистов и грудастых девушек-нимфоманок, фильмы о живых мертвецах, которых Том Савини выкрасил в небесно-голубой цвет, снятые в Италии мафиози-эротоманами фильмы о каннибалах, фильмы о поборниках справедливости (несправедливо снискавшие репутацию фашистских), фильмы о бандах (хвала «Классу 1984 года» и «Ночным воинам», преподавшим нам азы жизни в обществе), но жанром номер один, абсолютным жанром все же был и остается