– Ты пишешь не только прозу, но и стихи, которые, насколько я в курсе, не выходили отдельной книгой. Почему? Вроде бы вниманием со стороны издателей ты не обделен, а, учитывая твою известность, такой сборник вряд ли прошел бы незамеченным, раскупился бы на ура. Так почему его нет до сих пор?
– Чтобы собрать стихи – нужно время, они же раскиданы по рукописям, сайтам, социальным сетям. Очень много забот, возни с прозой, и второпях записанные стихи ускользают, теряются, а издательства не очень любят издавать поэзию, поэтому все предложения мне на этот счет – довольно невнятны. Нужна встречная воля – поэта и того, кто «рукопись продаст».
– Ты – медийная фигура. Как говорится, утюг включишь, а там – Шаргунов. Не устаешь от всех этих теле– и радиопередач, съемок, одних и тех же вопросов, звонков в студию, дебатов? Или это уже неотъемлемая часть твоей жизни?
– Одни и те же прекрасные и пустые вопросы – утомительны, да. И пошлость публичности – тошнотворна. Но я давно уже сократил свое появление в СМИ. Есть заработок и желание высказать мнение – колонки, статьи. Еще работаю книжным обозревателем на радио. Что касается телеящика, после того, как меня везде запретили, мне казалось важным эту информационную блокаду взломать. Вроде взломал. Теперь же я соглашаюсь участвовать в ТВ-передачах очень редко и только в существенных случаях.
– Творчество для тебя – это что? Попытка изменить (спасти) мир, психотерапия, хобби, зарабатывание денег? Ты по-разному об этом говоришь в своих интервью, вот хотелось бы получить сейчас четкий ответ.
– Не знаю. Наверное, это желание выплеснуть какую-то искренность. Инстинкт. Когда пишу, представляю себя сидящим в осеннем кафе с приятелем. Мы выпиваем, я рассказываю ему историю, и иногда для убедительности трясу за плечо.
– Что для тебя важнее: будоражить умы современников и через полвека оказаться полузабытым автором, или же остаться недооцененным при жизни, но со временем превратиться в знакового писателя? Обе позиции, как ты понимаешь, имеют свои плюсы и минусы.
– Думаю, это глубоко ложная дихотомия. Вялые и слабые авторы убеждают себя, что те, кто заметен, – фуфло, а вот они, пребывающие в тени, будут замечены, лишь оказавшись в стране теней. Есть история литературы и, как правило, писатель становится виден при его жизни. Тем более, сейчас, в век высокоскоростных потоков информации. Быть знаменитым, конечно же, некрасиво, а писать хорошо – красиво. При жизни уже видно все: и фальшь, и пустота, и потакание публике, и, наоборот, тонкость, глубина, талант. Люблю прозу Александра Терехова: он скромен, но кому надо – его знают. Не хочу быть свадебным персонажем, удобным всем, но и пребывать в безвестности – нелепо, если уж решил писать книжки.
– Возможно ли такое, что ты раз и навсегда завяжешь с литературой?
Завязал же ты с политикой, и вроде бы ничего, жив-здоров, особенно не горюешь по этому поводу. Вдруг на тебя посыплются приглашения из кино. Ты фотогеничен, артистичен, чем черт не шутит…
– Не горюю, потому что сумел вновь доказать себя в литературе. Но при этом с ней связь никогда не рвал. Невозможно, с ней расстаться. Я писать стал раньше, чем научился читать. Брал книги с полок и перерисовывал буквы. Так что, хорошо понимаю, а главное – абсолютно ощущаю, что страсть к письму не покинет до доски гробовой.
– Ты часто ездишь в республики бывшего СССР. Недавно вот в Киргизию, например. На Украине бываешь…
