Я поблагодарил его за заботу и прикрыл дверь. Раскрыв записку, я начал читать.
Из ванной вышла Сэйди, все еще сжимая на себе простыню. Глаза у нее были расширенные, напуганные.
— Что там?
— Произошла авария, — сказал я. — Винс Нолз за городом перевернул свой пикап. С ним были Майк Косло и Бобби Джилл. Майка выбросило чисто. Только рука сломана. У Бобби Джилл сильно порезано лицо, хотя во всем другом с ней все в норме, пишет Элли.
— А Винс?
Я вспомнил, как все говорили о его манере езды — словно завтрашнего дня не существует. Теперь это стало действительностью. Завтра для него перестало существовать.
— Он погиб, Сэйди.
Она охнула:
— Такого не может быть!
— Я знаю.
Простыня выпала из ее ослабевших рук и улеглась вокруг ее ступней. Она заслонила ладонями лицо.
Спектакль переработанной мной пьесы
Родители и оцепеневшая младшая сестренка Винса, сидя на складных стульях возле гроба, были звездами зрелища. Когда я, с Сэйди, приблизились к ним, миссис Нолз встала и обхватила меня руками. Я едва не задохнулся в запахах парфюма «Белые плечи» и дезодоранта «Йодора»[452].
— Вы изменили его жизнь, — зашептала она мне в ухо. — Он сам мне это говорил. Он впервые начал переживать за успеваемость, так как хотел выступать на сцене.
— Миссис Нолз, мне так жаль, — произнес я. И тогда мой мозг пронзила ужасная мысль, и я обнял ее крепче, так, будто объятия могли все отменить:
По сторонам гроба стояли фотоснимки из очень короткой жизни Винса. Отдельно впереди, на пюпитре, стоял его портрет в костюме из спектакля
А в Джоди хорошо — мне хорошо. В Дерри я был чужаком, а городок Джоди стал мне домом. Тут дом: запахи шалфея из прерии и то, как летом, словно укрываясь индейским одеялом, вспыхивают оранжевым румянцем холмы. Слабенький привкус табака на языке у Сэйди и скрипение старых промасленных досок пола в моем доме. Эллен Докерти, которая побеспокоилась за нас, прислав записку посреди ночи, возможно, чтобы мы успели вернуться в город неразоблаченными, а возможно, просто, чтобы сообщить. Чуть ли не смертельно удушающий запах смеси духов миссис Нолз, когда она обнимает меня. Майк, который обнимает меня рукой — той, которая не в гипсе — на кладбище, а потом прячет свое лицо у меня на плечах, пока ему не удается хоть немного собой овладеть. Безобразный порез на лице Бобби Джилл — это дом тоже, как и мысль о том, что, если ей не будет сделана пластическая операция (которую не могут себе позволить ее родители), там останется шрам, который всю жизнь будет напоминать ей о том мгновении, когда она увидела парня, своего соседа и приятеля, мертвого на обочине дороги, с головой, почти полностью сорванной с плеч. Домом являлась также черная траурная повязка на руке у Сэйди, и у меня на руке, все педагоги будут носить целую неделю такие повязки. И Эл Стивенс, который поставит в витрине своей харчевни фото Винса. И слезы Джимми Ла-Дью, когда он стоит перед всей школой, объявляя, что этот беспроигрышный сезон посвящается памяти Винса Нолза.
Другие вещи тоже. Люди, которые здороваются на улице «как дела», люди, которые, проезжая мимо меня в своих машинах, машут из них мне, Эл Стивенс проводит нас с Сэйди к столику в углу, который он уже начал называть «нашим столиком», игра в криббидж после полудня по пятницам в учительской с Денни Лейверти по пенни за очко, спор с пожилой мисс Меер о том, кто лучше подает новости: Чет Гантли с Дэвидом Бринкли или Уолтер Кронкайт[453]. Моя улица, мой продленный вагончиком дом, обычное уже пользование печатной машинкой. То, что со мной самая лучшая в мире девушка, то, что я получаю марки «Зеленый щит»[454], делая покупки в бакалее, и попкорн в кинотеатре со вкусом настоящего сливочного масла.
Дом — это смотреть, как восходит луна над бескрайней сонной землей, и иметь кого-то, кого ты можешь подозвать к окну, чтобы взглянуть на все это. Дом там, где ты можешь танцевать с другими, а танцы — это жизнь.
