Как и Мореншильд, Грегори был русским эмигрантом, он также работал в нефтяном бизнесе. Походил он из Сибири и один вечер в неделю преподавал русский язык в городской библиотеке Форт-Уорта. Об этом узнал Ли и позвонил туда, попросив о встрече, чтобы узнать, не обнаружится ли там и для него какой-нибудь работ переводчиком. Грегори задал ему тесты по русскому языку, результаты которых назвал «удовлетворительными». Что на самом деле заинтересовало Грегори — что интересовало
Ли не получил ту работу; однако Грегори нанял Марину, чтобы она давала уроки русского его сыну Полю. Освальды отчаянно нуждались в дополнительных деньгах. А еще таким образом также создавались основания для Ли чувствовать себя униженным. Она дважды в неделю учила ребенка богача, тогда как он был вынужден монтировать сетчатые двери.
Тем же утром, когда я наблюдал за Мариной, как она курит на крыльце, в новехоньком «Бьюике» туда приехал Поль Грегори, миловидный мужчина приблизительно одного с Мариной возраста. Он постучал, и Марина — в макияже, который напомнил мне Бобби Джилл, — открыла дверь. Может, учитывая ревнивость Ли, возможно, благодаря заученным еще дома правилам пристойности, урок с ним она провела там же, на крыльце. Урок продолжался почти час. Между ними на своем одеяле лежала Джун и, когда она начинала плакать, они поочередно брали ее на руки. Такое это было милое, бесхитростное зрелище, хотя навряд ли чтобы оно понравилось Ли.
Около полудня подъехал и остановился позади «Бьюика» отец Поля. С ним приехали двое мужчин и две женщины. Привезли продукты. Грегори-старший обнял сына, потом поцеловал Марину в щеку (в ту, что не рапухла). Началась бодрая болтовня, и все по-русски. Младший Грегори потерялся, но обнаружилась Марина: она засияла, как неоновая вывеска. Пригласила гостей в дом. Вскоре они уже сидели в гостиной, пили чай со льдом и говорили. Ладони Марины порхали взволнованными птичками. Джун переходила из рук у руки, с колен на колени.
Я был буквально приворожен. Община русских эмигрантов нашла себе эту девочку-женщину, которая станет их любимицей. А кем другим она могла стать? Молодая, чужестранка в чужой земле, красавица. Конечно, эта красавица замужем за чудовищем — недружелюбным молодым американцем, который ее бьет (что плохо) и горячо верит в ту систему, которую эти люди выше среднего класса не менее горячо ненавидят (что еще хуже).
Тем не менее Ли принимал их продукты, лишь изредка взрываясь раздражением, но когда они привозили что-то существеннее — новую кровать, яркую розовую колыбель для ребенка, — он принимал и это. У него была надежда, что эти россияне вытянут его из той дыры, в которой он оказался. Но не любил их, а к тому времени, когда в ноябре 1962-го перевез свою семью в Даллас, он должен был уже понимать, что на его чувство к ним они отвечают ему искренней взаимностью. А чего бы им его любить, мог думать он. Он идеологически чист. А они предатели, которые покинули Мать-Россию, когда она стояла на коленях в 1943-м, те, кто лизали сапоги немцам, а потом, когда закончилась война, убежали в Соединенные Штаты, где быстро набрались Американского Духа… который для Освальда означал бряцанье оружием, угнетение меньшинств, эксплуатацию рабочих, то есть был завуалированным фашизмом.
Кое-что из этого я узнал из Эловых заметок. Большинство из этого разыгрывалось у меня перед глазами на сцене через дорогу, ну, и еще кое-какие выводы я сделал из единственного важного разговора, который подслушала и записала моя начиненная жучком лампа.
