Конечно же, я знал. В той жизни, где я был Джейком Эппингом, не было Мистера Агента по недвижимости, однако был Мистер Школьный Учитель, а некоторые вещи не изменяются во времени.
— Вы были мальчиком на побегушках.
— Да, я подносил им воду. И держал ведро для рыгания, когда кому-то из них становилось плохо после того, как отбегает несколько кругов на солнце, ну, и еще иногда я перехватывал кое-кого из бешеных фанатов. Я также оставался на поле после всех и допоздна собирал все это их разбросанное дерьмо и подбирал обосранные трусы с пола в душевой.
Он скривился в гримасе. Я вообразил себе, как его желудок превращается в яхту среди бушующего моря. Поднимается вверх, пацик… и тогда винтом падает вниз.
— Итак, однажды в сентябре 34-го работаю я на поле после тренировки, один-одинешенек, собираю разбросанные щитки и эластичные бинты и всякую другую хрень, которую они всегда оставляли за собой, складываю все это в корзину на тачке, и вдруг вижу, как через поле, словно ошпаренный, теряя учебники, летит Чез Фрати. А за ним вслед катится стая ребят… Боже, что же это там такое?
Он начал оглядываться во все стороны, глаза на бледном лице выпятились. И сейчас я, вероятно, тоже смог бы выхватить у него револьвер, да и штык наверняка, но удержался. Его рука вновь массировала грудь. Не живот, а грудь. Это, наверное, должно было бы мне что-то подсказать, но так много другого роилось у меня в голове. И не последним из этого было его повествование. Таково проклятие читающего класса. Нас можно прельстить интересной историей даже в наименее подходящие моменты.
— Забейте, Теркотт. Это просто дети бросают петарды. Хэллоуин же, помните?
— Мне что-то не очень хорошо. Наверное, ты прав о том вирусе.
Если он решит, что ему может поплохеть настолько, что это его серьезно выведет из строя, он может сделать какую-нибудь досадную херню.
— Не думайте сейчас о вирусе. Расскажите мне о Фрати.
Он оскалился. Нескладной была эта улыбка на таком бледном, щетинистом, покрытом потом лице.
— Кентюха Чеззи бежал, как бешеный, но они его настигали. Там, за южным краем поля, ярдах в двадцати за воротами, была посадка, и они толкнули его туда. Ты удивишься, если я скажу, что среди них был Фрэнки Даннинг?
Я помотал головой.
— Там-то они и поймали Чеззи и содрали с него брюки. А потом окружили его, и давай бить и колотить. Я им кричу, чтобы перестали, а один из них глянул вверх, на меня, да как крикнет: «Ну-ка, давай, спускайся сюда, останови нас, ебло твое не мытое. Мы тебе вдвое больше наваляем». Ну, я и побежал в раздевалку, там еще были несколько футболистов, так я им сказал, что стая каких-то мудаков прессуют парня, так, может, они не против вмешаться. Конечно, им глубоко насрать было, кто там кого и за что прессует, но те спортсмены всегда были готовы встрять в потасовку. Они бросились туда, кое-кто побежал в одних лишь трусах. Ты хочешь услышать кое-что забавное, Эмберсон?
— Конечно. — Я вновь кинул беглый взгляд на часы. Уже почти без четверти семь. В доме Даннингов Дорис должна уже мыть посуду и, вероятно, слушает Хантли-Бринкли по телевизору[239].
— Ты куда-то спешишь? — спросил Теркотт. — На поезд, бля, опаздываешь, или чё?
— Вы собирались рассказать мне что-то забавное.
— О. Конечно. Они пели школьный гимн! Как тебе такое нравится?
В моем воображении явились восемь или десять упитанных, полураздетых ребят, как они галопом несутся через поле, стремясь разрядиться после тренировки в небольшой потасовке, и поют:
Теркотт увидел мою улыбку и ответил собственной. Она у него вышла напряженной, тем не менее, искренней.
— Парочку тех ребят футболеры хорошенько отпинали. Хотя и не Фрэнки Даннинга; этот сраный герой увидел, что своих меньше, и убежал в лес. Чеззи лежал на земле, держал одну руку другой. Та была сломана. А впрочем, все могло закончиться и хуже. Они могли бы его совсем забить до больнички. Вот один из футболистов смотрит на него, как он там лежит, и типа трогает его носаком бутсы — как вот, случайно, задеваешь коровий корж, в который чуть было не вступил — да и говорит: «И это мы бежали сюда, чтобы спасти какого-то еврейского поросенка?» И вся их ватага захохотала, так как это же была шутка, понимаешь? — Он посмотрел на меня через сияющие бриолином космы своих волос. — Еврей? Поросенок?
— Я понимаю, — подтвердил я.
