Третьего августа седан «бел-эйр» 1958 года выпуска свернул на бетонные плиты, заменявшие подъездную дорожку к дому 2703. За ним подъехал сверкающий «крайслер». Из «бел-эйра» вылезли братья Освальды, встали бок о бок, не произнося ни слова.
Я просунул руку между шторами, чтобы сдвинуть вверх раму фасадного окна, впустив в дом уличный шум и неприятный горячий влажный воздух. Потом побежал в спальню и принес мое новое подслушивающее устройство, хранившееся под кроватью. Молчаливый Майк прорезал дыру в дне пластиковой миски и липкой лентой закрепил в ней дистанционный микрофон — по его заверениям, лучший из имеющихся, — который торчал, как палец. Я подсоединил проводки микрофона к разъемам на обратной стороне магнитофона. Было на магнитофоне и гнездо для наушников, которыми меня снабдил мой электронный друг, тоже лучшими из того, что могла предложить промышленность.
Я выглянул в щелочку и увидел, что Освальды разговаривают с парнем из «крайслера». В стетсоне, ковбойском платке и богато расшитых сапогах. Одевался он получше, чем хозяин моего дома, но принадлежал к той же породе. Я мог и не слышать разговор — жестов мужчины вполне хватало.
Розетка находилась у плинтуса. Я вставил в нее штепсель магнитофона, надеясь, что меня не ударит током и не расплавится предохранитель. На магнитофоне загорелась маленькая красная лампочка. Я надвинул наушники и сунул пластиковую миску в щель между портьерами. Если бы мужчины посмотрели в мою сторону, им пришлось бы щуриться против солнца, и, спасибо тени, отбрасываемой карнизом над окном, они или ничего не увидели бы, или заметили бы что-то белое и неопределенное. Я напомнил себе, что надо тем не менее обклеить миску черной клейкой лентой. Береженого Бог бережет.
В любом случае я ничего не услышал.
Уличный шум тоже затих.
Тут я заметил, что звук на нуле. Повернул регулятор на максимум, и меня оглушили мужские голоса. Выругавшись, я сорвал наушники, убавил громкость наполовину, вновь надел наушники. Результат превзошел ожидания. Я получил бинокль для ушей.
— Мне представляется, шестьдесят в месяц — многовато, — услышал я Ли Освальда (и мысленно согласился с ним, поскольку Темплтоны платили на десять долларов меньше). Звучал голос уважительно, южный выговор в нем едва улавливался. — Если мы сможем договориться на пятьдесят пять…
— Я уважаю людей, которые хотят торговаться, но даже не пытайтесь, — ответил Расшитые Сапоги. Он покачивался взад-вперед на каблуках, как человек, который куда-то спешит. — Я хочу получить столько, сколько считаю нужным. Не от вас, так от кого-нибудь еще.
Ли и Роберт переглянулись.
— Так давайте зайдем и посмотрим, что тут у нас, — предложил Ли.
— Это хороший дом на семейной улице, — продолжил Расшитые Сапоги. — Только поосторожней с первой сверху ступенькой на крыльце. Она требует небольшого ремонта. У меня много таких домов, и люди не всегда их берегут. Как те, кто жил здесь последними.
Они вошли в дом. Голоса пропали, потом появились вновь — тихие, — когда Расшитые Сапоги подошел к окну гостиной. Айви говорила, что именно через него соседи напротив могли видеть все, что происходит внутри, и я готов был подтвердить ее правоту.
Ли поинтересовался, что его потенциальный арендодатель собирается сделать с дырами в стенах. В вопросе не слышалось ни негодования, ни сарказма, хотя слово «сэр» звучало в каждом предложении. Этому уважительному, но бесстрастному тону он, вероятно, выучился в морской пехоте.
Расшитые Сапоги дал ему какие-то неопределенные обещания, но абсолютно точно гарантировал новый матрас на кровать в большой спальне, потому что прежние жильцы «уехали и сперли» матрас, который лежал там раньше. Он повторил, что желающие на дом, если Ли от него откажется, найдутся (как будто дом не пустовал весь этот год), потом пригласил братьев взглянуть на спальни. Я задался вопросом, понравились ли им художества Розетты.
Голоса на какое-то время пропали и появились вновь, когда они осматривали кухню. Я порадовался, что они прошли мимо Пизанской лампы, не удостоив ее и взглядом.
— …подвал? — спросил Роберт.
