Как и де Мореншильдт, Грегори эмигрировал из России, а теперь работал в нефтянке. Родом из Сибири, он раз в неделю вел курсы русского языка в библиотеке Форт-Уорта. Ли узнал об этом и встретился с Грегори с тем, чтобы спросить, сможет ли он, Ли, найти работу переводчика. Грегори предложил ему сдать тест и нашел его русский «сносным». Но кто в действительности интересовал Грегори — кто интересовал всех русских эмигрантов, Ли наверняка это чувствовал, — так это бывшая Марина Прусакова, молодая женщина из Минска, которой каким-то образом удалось вырваться из лап русского медведя, чтобы угодить на рога американского козла.
Ли работу не получил, зато Грегори нанял Марину — учить русскому его сына Пола. Освальды отчаянно нуждались в деньгах. Но эта ситуация вызывала у Ли и раздражение. Марина дважды в неделю давала урок богатенькому парню, тогда как он каждый день собирал двери.
В то утро, когда я наблюдал, как Марина курит на крыльце, Пол Грегори, симпатичный молодой человек, подкатил к их дому на новеньком «бьюике». Постучал, и Марина, сильно накрашенная — напомнив мне Бобби Джил, — открыла дверь. Помня то ли о ревности Ли, то ли о правилах приличия, выученных дома, урок она давала ему на крыльце. Полтора часа. Джун лежала между ними на одеяле, а когда плакала, эти двое по очереди брали ее на руки и укачивали. Картина радовала глаз, хотя я сомневаюсь, что мистер Освальд пришел бы к такому же выводу.
Примерно в полдень приехал отец Пола, поставил свой автомобиль в затылок «бьюику». Компанию ему составляли двое мужчин и две женщины. Они привезли продукты. Старший Грегори обнял сына, потом поцеловал Марину в щеку (ту, что не опухла). Говорили они на русском. Младший Грегори стушевался, Марина засияла, как неоновая вывеска. Она пригласила всех в дом. Скоро они сидели за столом в гостиной, пили ледяной чай и болтали. Руки Марины летали, как переполошенные птицы. Джун передавали от одного к другому, из рук на колени и обратно.
Я не отрывал от них глаз как зачарованный. Эта девушка-женщина стала любимицей русской эмигрантской колонии. А разве могло быть иначе? Молодая, чужая в чужой стране, красивая. Более того, эта красотка вышла замуж за чудовище — неприветливого молодого американца, который бил ее (что плохо) и истово верил в систему, которую эти представители высшей части среднего класса не менее истово отвергали (еще хуже).
Однако Ли принимал привезенные ими продукты, лишь иногда устраивая скандалы, а когда они привозили что-то из мебели — новую кровать, ярко-розовую колыбельку для девочки, — принимал и это. Он надеялся, что русские вытащат его из дыры, в которой он обретался. Но не любил их и к моменту переезда с семьей в Даллас наверняка знал, что чувство это взаимное. «И с чего им меня любить?» — скорее всего думал он. В идеологии он не шел на компромисс. Они же трусы, покинувшие Мать-Россию, когда та стояла на коленях в сорок третьем году, лизавшие сапоги немцам, а после окончания войны сбежавшие в Соединенные Штаты и быстро принявшие американский образ жизни… который Освальд считал завуалированным фашизмом, бряцающим оружием, подавляющим большинство меньшинством, эксплуатирующим рабочих.
Что-то я узнал из записей Эла. Но главное почерпнул, глядя на сцену на другой стороне улицы и слушая важные разговоры через «жучок».
Вечером двадцать пятого августа, в субботу, Марина надела красивое синее платье и нарядила Джун в вельветовый комбинезон с вышитыми на груди цветами. Ли, как обычно угрюмый, вышел из спальни в своем единственном костюме. Смешном, из шерстяной материи — сшить такой могли только в России. Вечер выдался жарким, и я не сомневался, что Ли будет обливаться потом до того, как он закончится. Они осторожно спустились по лестнице (продавленную ступеньку так никто и не починил) и направились к автобусной остановке. Я сел в «санлайнер» и поехал к углу Мерседес-стрит и Уинскотт-роуд. Увидел троицу у столба с белой полосой. Марина и Ли о чем-то спорили. Это уже не удивляло. Подъехал автобус. Освальды поднялись в салон. Я двинулся следом, как за Фрэнком Даннингом в Дерри.
Из автобуса они вышли в жилом районе в северной части Далласа. Я припарковался и наблюдал, как они шагают к небольшому, но симпатичному тюдоровскому особняку из плитняка и бруса. В конце подъездной дорожки в сгущающихся сумерках мягко светились каретные фонари. На этой лужайке росичка не росла. Все здесь кричало:
Марина вытолкнула Ли вперед, указала на звонок. Он позвонил. Питер Грегори и его сын Пол появились на пороге, а когда Джун протянула ручонки к Полу, молодой человек рассмеялся и взял ее на руки. Рот Ли дернулся, уголки опустились.