Она поколебалась. Я вновь сделал пируэт и протянул к ней руки. Мы отправились на танцпол, и дети поддержали нас восклицаниями. Освободили для нас место. Я прижал ее к себе, и после короткого мгновения нерешительности она крутнулась сначала влево, потом вправо, ширина пол ее сарафана предоставляла как раз достаточно простора для перекрещивания ног в движении. Это был тот вариант линди, в котором как-то осенью 1958 года практиковались Ричи-из-канавы и Беви-из-плотины. Это были «адские выбрыки». Конечно так. Так как прошлое стремится к гармонии.
Наши руки оставались сцепленными, я прижал ее к себе, потом разрешил отступить назад. Мы разошлись. И тогда, словно те, кто месяцами упражнялись в этих движениях (допустим, под музыку с замедленной пластинки на безлюдной лужайке для пикников), мы наклонились и дернулись, сначала налево, а потом направо. Дети смеялись и восторженно что-то выкрикивали. Мы танцевали посреди полированного танцпола, а они, сплотившись вокруг нас, хлопали в ладоши.
Мы сошлись, и она крутнулась разбуженной балериной под нашими сцепленными руками.
Легкое пожатие, словно ответ на услышанную мысль, попало мне в правую ладонь, и Сэйди пропеллером раскрутилась назад, ее волосы порхали крыльями, которые блеснули в свете прожекторов сначала красным, а потом голубым цветами. Я расслышал «ах», это перехватило дыхание у нескольких девушек. Я подхватил ее и присел на одной ноге, с наклоненной через мою руку Сэйди, дико надеясь, что следующее мгновение не вывихну себе колено. Не вывихнул.
Я вскочил. Она вместе со мной. Отлетела прочь, потом вновь возвратилась мне в руки. Мы танцевали в сиянии прожекторов[437].
Танцы - это жизнь.
7
Танцы закончились в одиннадцать, но я привел свой «Санлайнер» под дом Сэйди не раньше четверти пополуночи. Одна из тех вещей, которых вам никто расскажет о гламурной работе надзирателей на подростковых танц-вечеринках заключается в том, что они должны, после того как вся музыка закончилась, проверить, все ли собрано и убрано под замок на надлежащее ему место.
Ни я, ни Сэйди не сказали друг другу ни слова, возвращаясь оттуда. Хотя Доналд и ставил еще несколько искусительных биг-бэндовых мелодий, и дети подбивали нас вновь станцевать свинг, мы отказывались. Один раз на некоторое время западает в память; дважды — уже из нее не вытравить. Что, наверное, было бы не очень удобно в маленьком городке. Для меня и этот один раз уже стал незабываемым. Я не мог прекратить думать о своих чувствах, когда она оказывалась в моих руках, о ее быстром дыхании на моем лице.
Я заглушил двигатель и повернулся к ней.
«
Но она не произнесла ничего подобного. Она вообще ничего не произнесла. Просто смотрела на меня. Рассыпанные по плечам волосы. Два верхних пуговицы оксфордской рубашки, одетой на ней под сарафаном, расстегнуты. Мерцают сережки. И вдруг мы соединяемся, Сначала неуклюжее щупанье, потом крепкие объятия. И поцелуй, а впрочем, это было нечто большее, чем поцелуй. Это было как голодному пища, как жаждущему вода. Я слышал запах ее парфюма и ее чистого пота под парфюмом; и вкус табака у нее на губах и языке, не сильный, но все еще горьковатый. Ее пальцы скользнули сквозь мои волосы (мизинчик щекотнул ухо, послав меня в моментальную дрожь) и сомкнулись у меня на затылке. Двигались, двигались ее большие пальцы. Гладили голую кожу там, где когда-то, в другой жизни, у меня висели волосы. Я скользнул рукой сначала под, а потом вокруг полноты ее груди, и она пробормотала:
— О, благодарю тебя, я боялась, что вот-вот упаду.
— Как тебе будет угодно, — произнес я, нежно ее сжимая.
Мы целовались, ласкали один другого, вероятно, минут пять, ласки становились все более смелыми, дыхание тяжелело. Запотело лобовое стекло моего «Форда». А потом она оттолкнула меня, и я увидел, что щеки у нее влажные. О боже, когда же это она начала плакать?
— Джордж, мне очень жаль, — начала она. — Я не могу. Мне очень страшно.
Задранное на бедра платье открывало ее подвязки, край комбинации, кружевную пену трусиков. Она натянула платье себе на колени.
Я догадывался, что это из-за ее замужества, и пусть тот брак уже распался, он все равно что-то еще значил — это же середина двадцатого столетия, а не начало двадцать первого. А может, из-за соседей. Дома стояли темными, там якобы все крепко спали, но кто мог это знать наверняка, и вдобавок, в маленьких городках новые проповедники и новые учителя всегда интересная тема для сплетен. Как оказалось, я ошибался в обоих предположениях, но откуда тогда мне было об этом знать.
— Сэйди, тебе не нужно делать ничего такого, чего не хочешь делать. Я не...
— Ты не понимаешь. Не в том дело, что я не хочу. Не по этому мне страшно. Мне страшно потому, что я никогда этого не делала.
