Я его оттолкнул, он ударился спиной об сушилку, пальто вихрем метнулось ему вокруг ног. От удара затылка об металл прозвучало «бом», покатилась на землю его грязная федора. И хозяин вслед за ней, но он не упал, а сложился, как складывается аккордеон. Я пожалел, что сделал это скорее, чем мое сердце рискнуло вернуться к нормальному ритму, и еще больше стало его жаль, когда он поднялся и начал обчищать грязной рукой свою шляпу. Правда, та шляпа уже никогда не смогла бы стать чистой, так же, как и его владелец.
— С тобой все в порядке? — спросил я, но, когда наклонился, чтобы дотронуться до его плеча, он поскакал от меня мимо сушилки прямо на собственном гузне, отталкиваясь руками. Сказать бы, что словно какой-то покалеченный паук, но нет. Он остался похожим на самого себя: просто пропойца, с мозгом отсыревшем, недопеченным. Человек, который, вероятно, находится от смерти не дальше, чем Эл Темплтон, поскольку в этой расположенной за пятьдесят с лишним лет тому назад Америке, наверное, не существует живущих за счет благотворительности приютов или реабилитационных центров для парней его пошиба. О нем могли бы заботиться в УЗВ, если бы он когда-нибудь носил военную форму, но кто же отведет его в Управление по делам здоровья ветеранов? Да никто, наверное, при этом, кто-то — какой - нибудь из фабричных бригадиров, скорее всего —может натравить на него копов. Те бросят его в вытрезвитель на сутки или на сорок восемь часов. Если он, находясь там, не умрет от обычных для детоксикации спазмов, потом его выпустят на волю начинать новый тур. Я поймал себя на мысли, что если бы здесь оказалась моя жена — она бы нашла место, где проходят встречи АА, и отвела бы его туда. Вот только Кристи должна родиться только через двадцать один год.
Я поставил портфель себе между ног и протянул к нему руки, показывая, что они пустые, но он испуганно двинулся от меня еще дальше вдоль стены сушилки. На его щетинистом подбородке блестела слюна. Я осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что мы не привлекаем внимания, увидел, что эта часть фабричного двора в полнейшем нашем распоряжении, и предпринял новую попытку.
— Я толкнул тебя только потому, что ты меня напугал.
— Кто ты на хер
— Просто человек, — произнес я наиболее успокоительной из моих интонаций. — Не тот, из-за которого тебе следует беспокоиться. Меня зовут Джордж. А как твое имя?
— Мазефакер! — гаркнул он, отползая от меня еще дальше. Если это было его имя, то, безусловно, довольно необычное. — Ты не должен здесь быть!
— Не волнуйся, я уже ухожу, — я подхватил портфель, демонстрируя свою искренность, но он вжал голову в свои худющие плечи по уши, так, словно боялся, что я на него наброшусь. Он был как собака, которую били так часто, что он больше не ожидает какого-то другого с собой обращения. — Без проблем, все путем.
— Убирайся, сучий выблядок! Возвращайся туда, откуда появился,
— Договорились.
Я все еще не отошел от испуга, который он мне причинил, и оставшийся адреналин во мне плохо мирился с жалостью, которую я чувствовал, не говоря уже о раздражении. Такое же раздражение я ощущал с Кристи, когда, возвратившись домой, находил свою жену пьяной в говно, несмотря на все ее обещания одуматься, вести себя рассудительно и бросить пить раз и навсегда. Комбинация эмоций, умноженная на дневную жару позднего лета, вызвала в моем желудке легкое ощущение тошноты. Не самое лучшее, вероятно, начало для спасательной миссии.
Я вспомнил о «Кеннебекской фруктовой» и какой хороший там был рутбир; буквально увидел дыхание морозного пара из холодильника, когда Фрэнк Аничетти доставал оттуда большую кружку. У него вообще там райская прохлада. Не мудрствуя лукаво, я отправился по направлению к магазину, мой новый (но деликатно обтрепанный по углам) портфель бился сбоку мне о колено.
— Эй! Эй, ты, кактамтебя!
Я обернулся. Пропойца пытался подняться на ноги, используя стену сушилки, как подпорку. Он уже почистил свою шляпу и прижимал её к груди. Теперь он начал ее неловко мять.
