Она быстро, возбужденно заговорила по-испански и указала на собор. Шарп снова чертыхнулся.
– Она не знает, надо возвращаться. – Он повернулся, но Харпер опустил руку ему на плечо.
– Нет, смотрите! – К боковой двери собора вели ступеньки, и Харпер подталкивал Шарпа к ним. – Она хочет сказать: через собор, так ближе!
Девушка запуталась в юбках, но Харпер подхватил ее, а она вцепилась в его локоть. Ирландец отворил тяжелую, окованную железом дверь. И задохнулся.
Собор перестал быть убежищем. Туда ворвались преследующие женщин солдаты, и теперь, в свете тысяч дрожащих свечей, творилось насилие. Здоровенный ирландец из 88-го повалил монахиню на алтарь, но спьяну никак не мог взобраться на нее. Девушка завизжала, но Харпер держал ее крепко.
–
Она кивнула, не в силах говорить от ужаса, и повела их через неф, мимо алтаря, мимо огромного паникадила, которое сбросили на пол, на капрала из 7-го полка, – тот еще дергался, придавленный бронзовой махиной. Мертвые лежали на полу, раненые, плача, пытались отползти в тень. Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.
Священник, который пытался остановить солдат, лежал в северных дверях. Шарп и Харпер перепрыгнули через труп и вышли на площадь. Девушка указала направо, они побежали. Девушка потянула Харпера в темную улочку, где бесновались солдаты, колотили в запертые двери и стреляли по запертым окнам верхних этажей. Харпер заботливо прижимал испанку к себе, они протискивались сквозь толпу – палаш Шарпа лучше любого пароля расчищал путь.
Девушка крикнула, указала рукой, Шарп увидел темные силуэты деревьев и понял – они у цели.
У ворот кричали солдаты, доски трещали, ломались, и вот уже толпа с воем ворвалась во двор Морено. Здесь ждали бочки – большие бочки, пузатые бочки, и солдаты, позабыв про все, набросились на вино, а Рафаэль Морено в своей конторе стоял на коленях рядом с женой, которая вернулась домой к полуночи, и молился, чтобы вина хватило и замки в конторе оказались достаточно прочными.
Хейксвилл выругался. Он услышал, как ломают ворота, и плюнул в Терезу:
– Живее!
Пуля разбила ставень и вошла в потолок. Хейксвилл обернулся, боясь увидеть Шарпа, – нет, всего лишь шальной выстрел с улицы. Младенец мешал сержанту, но Хейксвилл не мог его сейчас убить, понимал, что это главный козырь. Штык по-прежнему касался детского горла. Антония зашлась в плаче; Хейксвилл повернул лезвие, скрипнул зубами, перебарывая судорогу, и снова заорал:
– Живее!
Она все еще одета, черт побери, а надо покончить с этим быстрее. Только туфли и сняла. Он снова повернул штык, так что показалась капелька крови, и увидел, как ее руки метнулись к вороту платья.
– Так-то лучше, крошка. Мы ведь не хотим, чтоб малышка умерла, правда?
Он гоготнул, смешок перешел в надсадный кашель. Тереза смотрела на штык. Она не решалась броситься на Хейксвилла. Кашель прекратился, глаза открылись.
– Пошевеливайся, крошка. Некогда рассусоливать.
Тереза затеребила узел на горле, притворяясь, что не может справиться со шнурком, и Хейксвилл начал быстро сглатывать, так что кадык заходил под шрамом.
– Живее, крошка, живее.
Он волновался. Эта сучка его унизила, теперь ее черед. Тереза умрет вместе со своим пащенком, но прежде Хейксвилл потешится – он стал прикидывать, как осуществить задуманное, держа при этом младенца, и тут понял, что она тянет время. – Я проколю ей горло, крошка, а потом тебе. Если хочешь, чтобы твой ублюдок остался жив, раздевайся, и поживее.
Дверь прогнулась под ударами Харперова башмака, Хейксвилл обернулся, и тут щеколда сорвалась, дверь задрожала на петлях. Хейксвилл держал штык вертикально над горлом Антонии.
– Стой!
Тереза потянулась к штуцеру и тут же замерла. Харпер налег на дверь, не рассчитал силы и влетел в комнату, упал на люльку, да так и замер на четвереньках, уставясь на семидюймовый штык. Шарп (из-за его плеча выглядывала девушка) остановился в дверном проеме, палаш, направленный на Хейксвилла, повис в воздухе, клинок дрожал.
Хейксвилл рассмеялся:
– Опоздал малость, Шарпи? Тебя ведь так зовут – Шарпи? Или Дик? Счастливчик Шарпи. Помню-помню. Умница Шарп, только это не спасло тебя от порки, верно?
Шарп поглядел на Харпера, на Терезу и снова на Хейксвилла. Медленно указал на труп Ноулза:
– Это ты сделал?
Хейксвилл гоготнул, расправил плечи:
– Ты очень догадливый, Шарп. Разумеется, я. Молодчик пришел защитить твою дамочку. – Сержант фыркнул. – Теперь мою.
Ее платье было расстегнуто сверху, и Хейксвилл видел золотой крестик на смуглой шее. Он хотел ее, хотел чувствовать ладонями эту кожу, и он ее получит! А потом убьет! А Шарп пусть смотрит, потому что никто не посмеет тронуть Обадайю, пока тот угрожает ребенку.
Девушка за спиной у Шарпа застонала, Хейксвилл судорожно повернулся к дверям:
– Привел с собой шлюшку, Шарпи? Точно! Давай ее сюда!
