12 смертей Грециона Психовского полностью

И здесь могло быть так же хорошо и прекрасно — если бы не бесконечные змеи и какие-то таинства, если бы лемурийцы хотя бы краем сознания догадывались, что Духовный Путь — пустышка, осколок битого стекла. Но они не слишком задумывались. Дай людям идею, хорошую, грамотную и морально правильную — или просто умело замаскируй ее, — и за тобой пойдут сотни, тысячи, миллионы, потому что не увидят в этом ничего плохого, ведь разве Духовный Путь — это ужасно? И совсем не важно, что диктует его один человек, слова которого почему-то нужно воспринять как догму жизни, как нечто предписанное самой моралью — ох, если бы эта мораль жила где-то, кроме как в человеческих умах, и умела говорить, она бы точно сказала свое «фи» и устроила взбучку. Но когда к этой грандиозной идее добавляют магию, под видом изучения фольклора практикуют ужасное волшебство Скандинавских Великанов[24], пытаясь сделать идею абсолютной и вечной, втемяшить свой Духовный Путь в головы так, чтобы не было возможности избавиться от него… то вся прелесть этих маленьких Японских деревушек, куда готов вернуться даже на один выходной, летит в тар тартары, потому что людей там больше нет, есть лишь пустые и гулкие оболочки, которые становятся носителями чужой воли. И кто знает, каким бумерангом вернется потом практикованная в немецких подвалах магия Сверенных Великанов, какие шрамы от нее остались с той стороны бытия — ведь то, что произошло с этой, и так все знают.

Профессор однажды принял для себя решение, что все человеческие страхи и фобии сводятся к одному — к страху умереть, ведь пугает нас лишь то, что может убить или покалечить, начиная высотой и заканчивая ядовитыми пауками. Это все было винтиком в механизме самосохранения, без которого глупостей люди совершали бы куда больше, чем обычно — а их и так, если посчитать общее количество, не мало. Но сейчас Грециону плевать было на все — если надо, он еще сотню раз испытает идиотское дежавю, сотню раз умрет в других оттисках, переживет лезущую наружу злость, но своего добьется, ведь борьба до победного конца — его кредо здесь и сейчас, в этом оттиске, под знаком Скорпиона. Потому что есть вещи, как думал профессор, ради которых приходится идти на жертвы, даже если нет сил и тебе так плохо, что уже готов самоуничтожиться; надо идти на жертвы, просто потому что понятия «справедливости» во вселенной нет, и только люди — по чуть-чуть, как получается — могут по крупицам собрать эту справедливость, чтобы хотя бы раз показать всему бытию огромный кукиш.

— Нам нужно обратно в храм, — заявил Психовский. — Или в город, если дракон уже сбежал.

Алхимик, внимательно наблюдавший за думавшим Греционом, кивнул. Барон нахмурился, взял ружье под мышку. Федор Семеныч сказал:

— Ну так всегда! У него в одном месте шило, он женат на своей работе, а в передряги мы попадаем обязательно все вместе. Если меня сожрет Вавилонский Дракон, осколок древнего божественного Змия, или как бишь его там, знай, Грецион, что я буду всю жизнь осуждающе смотреть на тебя с небес, хотя скорее взирать из глубин ада, туда у меня шансов опасть больше.

Психовский рассмеялся.

— Я буду очень рад твой компании даже с того света.

Истошный крик Вавилонского Дракона повторился вновь: на этот раз, с примесью гремучей злости, лезущей из первобытных, холодных и сокрытых от глаз глубин — рык и шипение стали громче и рассеянней, так, будто их пропустили через рупор прошлого века, пылившийся в коробке.

Аполлонский даже зажал уши, а профессор…

Ни то в силу возраста, ни то по иным причинам, сердце екнуло — и то ли случился инфаркт, то ли тромб оторвался, кто его знает, а пригласить докторов для экспертизы возможности, увы, не было. Профессор упал — перед тем как отключиться, он увидел золотые созвездия словно бы на небосводе-потолке, утягивающие в бессознательное глаза, испещренные звездами, и подумал: «Молодцы, конечно, были Шумеры, только на кой черт они придумали Змееносца…»

И Грецион Психовский умер.

— Кажется, это где-то уже было, — промямлил Грецион Психовский, борясь с приступом тошноты, головокружения и нарастающей злобы. Профессор смог собраться, и, чтобы не терять времени, коротко и ясно повторил мысль:

— Нам нужно обратно в храм!

Конечно же, он все знал.