Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли
Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,
Кажется мне, далеко уклонились от здравого смысла.
Их предводителем был Гераклит, завязавший сраженье,
По темноте языка знаменитый у греков, но больше
Ибо дивятся глупцы и встречают с любовным почтеньем
Всё, что находят они в изреченьях запутанных скрытым;
Истинным то признают, что приятно ласкает им ухо,
То, что красивых речей и созвучий прикрашено блеском.
Как же, спрошу я, могли получиться столь разные вещи,
Если единственно лишь из огня они чистого вышли?
Ведь не могло бы помочь нимало, коль жгучий сгущался б
Иль разрежался огонь, если б части огня сохраняли
Ту же природу, какой обладает огонь в его целом.
При разделеньи же их и рассеяньи – был бы слабее.
Большего тут ничего, будь уверен, случиться не может,
Не говоря уж о том, что никак не могло бы возникнуть
Столько различных вещей из огней, то сгущённых, то редких,
Также ещё, допускай в вещах пустоты они примесь,
Было б возможно огням и сгущаться и делаться реже;
«Музы [390] » однако же их, замечая, что часто впадают
В противоречья они, допускать пустоту избегают,
В страхе пред трудным путём уклоняются с верной дороги,
Всё бы сгуститься должно, из всего бы должно получиться
Тело одно, ничего не способное выделить быстро,
Как раскалённый огонь испускает и жар и сиянье,
Изобличая, что в нём совершенно не сплочены части.
Если ж считают они, что каким-нибудь образом может
В соединеньи огонь потухать и менять свою сущность,
То, очевидно (коль так доводить до конца рассужденье),
Сгинет весь огненный пыл и в ничто обратится, и будет
Из ничего возникать таким образом всё, что творится.
Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше,
А потому и должно пребывать нерушимое нечто,
Ибо иначе в ничто у тебя обратятся все вещи,
И возникать из него вещей изобилие будет.
Так как, однако, тела несомненные есть, у которых
Без изменений всегда остаётся всё та же природа,
Коих уход, иль приход, или смена порядка меняют
Всё существо у вещей и одно превращают в другое,
То, очевидно, они и не огненной вовсе природы.
Вновь притекали б, и свой изменяли б иные порядок,
Если б природу огня они все сохраняли при этом;
Ибо всегда бы огнём оставались и все их созданья.
Дело же, думаю, в том, что тела существуют, которых
Встречи, движения, строй, положения их и фигуры
Могут огонь порождать, а меняя порядок, меняют
Также природу, и нет ни с огнём у них сходства, ни с вещью
Кроме того никакой, способною к чувствам направить
Нашим тела и касаньем своим осязанье затронуть.
Между вещей ни одной помимо огня не бывает,
Как утверждает опять всё он же, ведь это безумье!
Ибо он сам восстаёт против чувств, отправляясь от чувства,
И потрясает он то, на чем зиждется вся достоверность,
Сам же постигнув из них и то, что огнём называет.
Чувства, он верит, огонь постигают вполне достоверно,
А остальное, что нам не менее явно, – нисколько.
Мненье такое пустым я считаю и прямо безумным.
Ибо на что же ещё полагаться нам? Что достоверней
Кроме того, почему, отвергнувши всё остальное,
Нам предпочтенье отдать одной только пыла природе,
А не отринуть огонь и что-то иное оставить?
То и другое, поверь, одинаково будет нелепо.
