Осень. Бромли тонет в ледяных туманах. Промозглая сырость сочится изо всех щелей, и от неё одеяла делаются влажными и тяжёлыми. Единственное спасение от холода - камин. В самой маленькой гостиной особняка на Спэрроу-плэйс, в Семейной, как зовут её слуги, всегда тепло и приятно пахнет. Иногда - подогретым хлебом и кофе, иногда - специями и дымом.
А сегодня - горячим шоколадом. Котелок подвешен высоко, и рыжий огонь до него не достает; тягучий напиток не булькает, закипая, а томится на сильном жару.
- Замёерзла?
Леди Милдред - в плотном, жёстком платье из багряной шерсти, которое весит, кажется, как целая карета. Ворот его глухой, а юбки старомодно длинны. На плечо падает одна-единственная прядь, выбившаяся из гладкой "анцианской раковины" на затылке. На правой руке у бабушки скромно поблескивает кольцо - роза из чернёного серебра.
Зябко переступаю с ноги на ногу. Детское домашнее платье мне, взрослой женщине, коротко и узко.
- Да. Можно? - киваю на котелок с шоколадом.
Ковш медный, а ручка у него из красного дерева, как у моей любимой турки в "Старом гнезде". Чашка - фарфоровая, тонкая, белая; снаружи она расписана голубым и золотым. Шоколад не льётся из ковша - тягуче перетекает бархатно-коричневым языком.
На вкус - горьковато-пряный. Милдред любит добавлять в напитки перец и мускатный орех. Но сейчас это сочетание отчего-то меня не греет.
- Мир - бесконечная зимняя ночь, Гинни, - задумчиво произносит она. - Те, кого мы любим и кто любит нас - дар тепла и света. Без них жизнь становится борьбою и мукой... Но те, кто никогда не знал тепла и света, страдают без них куда меньше тех, кто знал, но утратил...
Заставляю себя улыбнуться.
- Со временем к морозу привыкаешь и перестаешь ощущать его укусы. А глаза начинают видеть в темноте.
Милдред качает головой. Зыбкие тени колеблются.
- Самообман, Гинни. Не мороз перестает кусать тебя - нет, это ты немеешь, а онемение - первый знак смерти. Глаза начинают видеть в темноте, верно; однако цветов они не различают. Мир становится унылым и тусклым.
- И что же делать? - раздраженно отставляю чашку - слишком резко, и горячий шоколад выплескивается мне на пальцы. - Ох...
- Конечно, искать другой источник тепла и света, Гинни. Сначала тебе покажется, что ты предаёшь память о своих близких самой любовью к другим людям; но потом осознаёшь, что эти другие нуждаются в тебе не менее, чем ты в них.
- Ты говоришь о Дугласе Шилдсе? - Голос мой звенит от волнения.
Она улыбается. Я не вижу, но чувствую.
- Нет, Гинни. О тебе.
