— Никто, — ответила я ровно. Кисловатое дыхание Финолы опаляло губы. Меня охватил озноб — не от холода, но от глубоко запрятанного страха, как если пришлось бы склониться к ядовитой змее. — Вы отказываетесь от мести, но и я тоже. Думаете, я позабыла о том, что случилось на балу? Или о коробке с гадюкой? Или о том, как вы дважды пытались убить моих друзей? О том, что сын полковника Арча мёртв? Моя жертва не меньше, мисс Дилейни. Я никогда не забуду о том, что вы убийца. И никогда не прощу вас. Но сейчас враг у нас один, и у меня счёт к нему больше, чем к вам. Расскажите всё, что знаете о нём, и, клянусь, я сделаю всё, чтобы избавить вас от него. Даже рискну собственной жизнью.
Финола сузила глаза, раскачиваясь медленней, чем прежде. Сейчас она сама напоминала змею — белую храмовую змею из никконских легенд.
— Общий враг, — повторила она едва слышно. — Да, верно. Он ведь убил Эбби, хотя обещал не делать этого. Обещал хранить её. Я ненавижу тебя, всегда буду ненавидеть, но… мы ведь обе женщины.
— Обе женщины, — эхом откликнулась я, не отводя взгляда. Сырой вонючий склад словно отдалился. Звуки стихли — все, кроме дыхания Финолы и моего собственного сердцебиения. — А он мёртвый колдун. Мужчина и обманщик. Чего он хотел от вас?
Пламя в подвесном светильнике потускнело. А Финола выдохнула резко, точно в ней сломалось что-то, и ответила, не отводя взгляда:
— Не от меня. От тебя. Он хотел, чтобы ты жила в страхе, чтобы пыталась призвать подвластные тебе силы — и мучилась от беспомощности, потому что сны — одно, и жизнь — совсем иное. А он был бы рядом. И в момент слабости заполучил бы тебя целиком. Он никогда не говорил, зачем… Но я вижу и слышу больше иных. Он думал: «Нельзя всю жизнь проскакать на одной лошади». И первая лошадь чёрная. А вторая… — Финола подалась ещё ближе, цепляясь рукою за моё плечо, и обвисла на мне всей тяжестью. — А вторая — это ты. Он сказал мне похитить того гипси, чтобы разбить твоё сердце и сделать тебя слабой. Два колдуна, два колдуна… слишком много на мою жизнь!
Финола уткнулась лицом мне в шею — и всхлипнула, сотрясаясь, как в лихорадке. А я обняла её — и замерла, потому что увидела там, на другом краю дыры в полу, высокого седого человека с лицом обыкновенным и жутким.
Сны — одно, а жизнь — совсем иное, говорил он, но всё же пришёл.
Валх.
Словно в полузабытьи, я крепче сжала объятья. Не потому что желала защитить Финолу, хотя отдавать её колдуну не собиралась; но сейчас эта больная, растерянная женщина была моей единственной опорой.
— Ты слишком часто называешь моё имя, девочка. Так торопишься, да, торопишься…
Его голос звучал сухо, надтреснуто; он царапал обнажённую кожу сотней колючих паучьих лапок — лицо, шею, узкие полоски на запястьях, между перчаткой и рукавом.
— Не припомню такого, — произнесла я тихо, чувствуя, как немеет горло.
От Финолы веяло лихорадочным жаром, в котором чудился медовый аромат цветов, еле различимый в смраде гниющего хлама. Валх слегка наклонил голову; глаза его, чудовищно светлые, похожие на бельма, разгорались синеватым сиянием, как далёкая молния на горизонте в ночи. А потом он усмехнулся.
«Прочь, — хотела сказать я. — Прочь, прочь».
Стены склада заколебались вдруг в невидимых потоках, как догорающая бумага в камине; куча мусора поблизости утробно всхрапнула и запузырилась тягучей жидкостью. Пол затрещал, и доски прогнулись.
Наверное, одной мне было бы страшно, просто невыносимо. Но тепло Финолы и её доверие — моего врага! — позволяли сердцу биться ровнее, а разуму оставаться чистым.
Сейчас не только моя жизнь была на кону.
— Прочь, — прошептала я уже вслух. — Прочь, прочь.
Валх откинул голову и расхохотался. Невидимые паучьи лапки заскребли кожу, и отчего-то веки сильнее всего.
— Здесь ты не можешь ничего. Не можешь и не знаешь. Совсем одна.
Шёпот слышался со всех сторон, многоголосый, неумолчный.
— Не знаешь и не веришь. Беспомощная. Одна. Брошенная. Где твоя мать, где твой отец? Никто не придёт. Совсем одна.
Доски расползались под нами, как тонкое тесто в руках неумелой поварихи.
— Прочь, — цедила я сквозь зубы. — Сгинь!
Оставаться спокойной было всё труднее. Ужас накатывал упругими, ощутимыми волнами, пробирался под кожу холодком. Склад раскачивался всё сильнее, из-под мусорных куч текли потоки зловонной жидкости — ещё чуть-чуть, и юбки промокнут. Каждое движение губ отнимало больше сил, чем если бы я взбиралась по винтовой лестнице на самый верх Королевской башни. Всё это напоминало худший из ночных кошмаров, когда пытаешься убежать, однако ноги не двигаются, и…
Меня точно ледяной водой окатило.
Кошмар. Конечно же, кошмар!
Финола заснула наконец, похоже. А я уже и прежде проваливалась в странное состояние между обмороком и сном. И Валх просто воспользовался этим. Он всё время был рядом, поджидал удобный момент, чтобы застать меня врасплох.
Что ж, почти удалось, надо признать.
— Брысь, — сказала я холодно, вкладывая в одно слово всё презрение, которое поколения Валтеров испытывали к крысам — и к трусам, бьющим из-за угла.
