Но поскольку я была уже совершеннолетней, меня автоматически перевели во взрослый диспансер, который не собиралась посещать, но приближался день комиссии, и показать свою физиономию, мне всё равно пришлось.
Это была совсем другая больница, участковый врач ко мне не цеплялась по поводу того, что я давно не принимаю никаких лекарств. Мне вообще казалось, что она не видит во мне больную. Конечно, комиссия прицепилась ко мне, что я ничего не пью, не лежу в больнице и всё такое прочие, но я гнала под дурочку, и у меня всё получилось. За всё время я изучила диагноз, который носила и на освидетельствовании старалась ему соответствовать, потом выходила из кабинета и на год их забывала. Деньги были у меня в кармане. Я считала, что их получаю заслуженно, что разве зря числюсь психически больным человеком!?
Боясь, что на следующий год мне не станут продлять пенсию, и нам не на что будет жить, ведь всё зависело от того, как скоро её получит мама, мне пришлось согласиться на их мягкое условие дневной стационар при поликлинике. Эта не была больница, лекарства там только выдавали, пили их дома, поэтому меня не беспокоило то, что кто-то будет лезть ко мне в рот и проверять, я спокойно могла продолжать играть неплохую роль душевнобольной. Ещё я туда ходила на массаж, и ничего не теряла, мне нужно было только подняться, взять лекарства и уехать домой.
От такого судьбоносного диагноза мне хотелось избавиться, и когда вышла передача «Детектор лжи», которую вёл всё тот же самый ведущий на Первом канале, я представляла, как сижу в кресле и отвечаю на вопросы, а полиграф отвечает: «Это правда!». Я выигрываю миллион, подаю в суд и начинаю новую нормальную человеческую независимую жизнь без страха, что, кто-то в городе узнает, и будет тыкать в меня пальцем.
Когда я туда впервые поднялась и зашла в кабинет к врачу, увидела знакомое лицо, женщина тоже меня узнала. Когда я была в тюремном отделении, она там работала психиатром, а поскольку я там была единственным ребёнком, не запомнить меня просто было невозможным. Екатерина Владимировна теперь работала при диспансере и при беседе со мной на её глазах стали наворачиваться слёзы, она не понаслышке знала, как мне тогда было тяжело и плохо, ведь всё видела своими собственными глазами. Я понимала, что она сочувствовала мне, и от этой мысли становилось легче. В этом мире почти никто не знал, где мне пришлось побывать, а тут появился человек, которому ничего не нужно объяснять, достаточно было посмотреть друг на друга.
Приходя туда, я познакомилась с двумя девушками, которые там работали, социальным работником Юлей и культорганизатором Катей. Мы разобщались, они удивились, что я числюсь при их больнице, постепенно втянули в свой круг общения. К тому времени я бросила дурацкое училище, в котором не нравилось, там абсолютно все, кроме меня курили, вели беспорядочный образ жизни, и мне совершенно не хотелось, находится в таком обществе. Единственное, что мне там нравилось, это учить французский язык.
Мама уехала обратно в Москву. Валера звонил и просил прощение, просил, чтобы мама вернулась, ведь она нуждалась в лечении. Она звала меня с собой, но я не захотела ехать в срачную квартиру, поэтому осталась дома с бабушкой, сказав маме, что если что ближе к лету приеду, если он даст возможность мне поступить учиться, если нет, то я буду поступать в Томске.
Я помогала устраивать им концерты, в работе с пациентами, мы вместе пили чай, обедали, я приносила домашние пироги, угощала всех, Екатерина Владимировна часто присоединялась к нам. Меня это немного смущало, ведь я была её пациенткой и к неформальному общению не была готова, но со временем привыкла. Она включалась в наши разговоры, рассказывала о себе и семье, наши беседы напоминали девичьи посиделки.
Однажды, когда я вышла из туалета и обтряхивала руки от воды, из-за угла внезапно вышла Екатерина Владимировна, брызги попали на неё. Она резко размахнулась и со всей силы долбанула меня по плечу и ушла. Удар был болезненный. Я ничего не поняла, сильно обиделась, и чтобы проучить обидчицу, в лифте подъезда, где она жила маркером написала: «Соболевская6 драчунья».
На следующий день мне звонила заведующая стационара и вызвала к себе, поговорила со мной, спросила, что случилось. Я ей всё рассказала. Потом в коридоре столкнулась с обезумевшей бешенной лечащей, которая орала на меня, говорила, чтобы я сдохла и сгнила в психушке.
Мне так больно было всё слышать от неё. Она говорила самые болезненные вещи и желала их мне, потому что знала, как сделать ещё больнее. Мне так хотелось ей дать за это по морде.
Я ушла заплаканная к Кате, та меня успокоила. Потом она получила звонок от Юли, что меня разыскивают по всему диспансеру. Мы решили, что мне нужно бежать, Катя пыталась мне в этом помочь, но когда мы вышли и собрались идти через задний ход, меня в коридоре уже встретила охрана, скрутила и повела. Я сказала, что буду идти сама. Почему, ну почему у них такая манера всех всегда хватать и скрючивать. Я же девушка, да и куда в холод без верхней одежды денусь!?
