Гражданка Зосимова по-птичьи склонила голову набок, рассматривая его. Саня не мог отвести взгляд, не мог даже потянуться за «пээмом». Одеревеневшее тело хотело проснуться – пускай с криком, пускай в обоссанной постели или вообще на полу, – хотело и не могло.
– Я пришла, – негромко проговорила училка. – Слышишь, мальчик? Я пришла.
Язык тоже не желал повиноваться. Оперуполномоченный Русанов захрипел, с губы свесилась нить слюны. Он не знал, не понимал, не представлял, как выпутаться из этого безумного кошмара. Подобной ситуации не рисовали ему ни один устав и ни один учебник.
Зосимова склонила голову на другой бок. Волосы колыхались, как неисправный маятник. На кончиках волос застыла коркой кровь.
– Я пришла, – повторила она тускло, монотонно. – Меня убили, и я пришла.
Саня замотал головой, не в силах оторвать взгляд от скрюченной женской фигуры, твердо стоящей на окоченелых ногах.
– Молчишь? – Голос училки снова упал до шелеста. – Ну хорошо…
Она медленно провела рукой по окровавленным волосам, открывая лицо.
Словно по недоброму волшебству, голос вернулся к Сане, и он судорожно завыл. Левая половина лица Зосимовой почернела, став одним сплошным синяком. Сломанная челюсть, вопреки всем законам анатомии, растянулась в уродливой ухмылке. Остекленевшие глаза смотрели на оперуполномоченного без всякого выражения, и это было страшнее всего.
Изуродованный рот оскалился еще шире, и училка ринулась вперед.
Проходит несколько мгновений – и стук снова повторяется, на сей раз – уже в дверь. Не стук даже – глухие, размеренные удары. Они звучат странно и неуместно на отдаленном фоне новогодних салютов.
– Эт-та еще кого принесло? – приподнимает бровь уже изрядно принявший Кириенко.
Стук не прекращается, долбит внезапную тишину дежурки, словно молот – наковальню.
– Шпана местная охренела, что ли? – в голосе Полуяна – веселое удивление. – Петарды закончились – так решили нервы пощекотать? – Он не спеша поднимается из-за стола. – Ну, щас я им устрою.
Глист не то чтобы страшен в гневе, но терпеть не может, когда мешают расслабляться после трудового дня; случай в шашлычной – тому пример. Следак, осклабившись, поднимается следом – не хочет пропустить бесплатное представление. Саня оглядывается на Худоногова, но майор равнодушно ковыряет в зубах – похоже, он слишком стар для такого дерьма. Санек торопливо идет следом. Внутри снова поднимается фонтан злобы, и ее нужно на кого-то излить. Ибо не хрен молотить в дверь отделения полиции на ночь глядя.
Они идут по коридору, и монотонный, размеренный стук становится громче, ближе. Это не очень-то похоже на шпану, скорее, наркот под герычем или алкаш под неслабой такой мухой, – но какая, в сущности, разница, кого мудохать?
– Ох, и отхватит щас кто-то, – мечтательно тянет Полуян, звякая ключами.
Он распахивает дверь – и вдруг замирает.
За чужими спинами Саньку ничего не видно, но он отчетливо слышит, как из Глиста выходит воздух – точно из проколотого воздушного шара. Будто хотел рявкнуть что-то злое, матерное наверняка, да вдруг весь запал вышел.
– Твою мать… – выдыхает Кириенко и отшатывается назад, да так резко, что врезается бритым затылком Сане в подбородок.
Тут уже и Саня видит, что в дверях, напротив остолбеневшего Глиста, замерла гражданка Зосимова Ирина Петровна, какого-то там года рождения. Голова ее опущена на грудь, безвольно и безжизненно, тонкие плети рук висят вдоль хлипкого, слабого тела. Сане бросается в глаза, что незваная гостья одета как-то слишком легко для ледяного вечернего ветра, чуть ли не в ночнушке какой, но потом он видит кое-что еще и сразу забывает о неуместном наряде.
Во впалой груди училки торчит кухонный нож. Прямо, как пишут в протоколах, в области сердца. Поблекшая ночная рубашка в этом месте темна от крови.
Словно в дурном сне Саня видит, как Зосимова медленно поднимает голову. Лицо ее по-прежнему наполовину закрыто волосами, как у тех жутких баб в японских ужастиках из детства.
Несколько ошалелых секунд проходят в тишине, только ветер в ночи воет, а потом гостья делает шаг. Потом еще один. И еще. Полуян пятится костлявым задом вперед – и куда только его гонор делся? Пятится и Кириенко, судорожно хлопая себя по животу, как будто руку заклинило. Кобуру ищет, понимает Саня. Кобуру, которая осталась там, на столе.
Училка останавливается на середине коридора. Только в этот момент Саня осознает, что она не дышит. Впалая грудь Зосимовой не вздымается ни на миллиметр.
– Я пришла, – негромко говорит училка; голос ее глух, точно глотка забита землей.
Санек вздрагивает, противные льдистые мурашки в один миг охватывают тело. Что происходит?
– Я пришла, – повторяет училка на той же ноте. – Меня убили. И я пришла.
– Ты… ты че, в натуре дохлая? – хрипло выдыхает Полуян. Саня чувствует исходящий от него новый запах – кислый запах пота и страха, вчистую перебивающий аромат курева.
– Я пришла, – как заведенная, откликается Зосимова. И спустя несколько секунд тяжелой, давящей тишины как бы уточняет: – За вашими жизнями.
