– Точно так же ты говорил и в Монпелье, – съязвила Женевьева.
– Это всего лишь монахи, – напомнил Томас. – Обычные монахи. Мы задаем вопросы и исчезаем.
– С Малис?
– Не знаю. Не уверен, что она вообще существует.
Бастард дал коню шпоры, чтобы поспеть к воротам прежде, чем солнце скроется за горизонтом. На коротком галопе он миновал пастбище, на котором паслось стадо коз под присмотром мальчишки и большой собаки, оба молча проводили всадников глазами. За пастбищем через реку был перекинут прекрасный каменный мост, и у дальнего его конца дорога раздваивалась. Левое ответвление вело в деревню, правое – в обитель. Томас заметил, что монастырь наполовину окружен отведенным из реки каналом, образовывавшим своеобразный широкий ров. Вероятно, чтобы монахи могли использовать его как садок для рыбы. Заметив две фигуры в рясах, идущие к открытым воротам, он снова пришпорил коня. Увидев его, монахи остановились.
– Вы ради паломников приехали? – поинтересовался один из них вместо приветствия.
Томас открыл было рот, чтобы спросить, о чем речь, но потом догадался просто кивнуть в ответ.
– Так и есть.
– Паломники приехали с час назад. Они обрадуются защите, поскольку думают, что англичане близко.
– Мы никаких англичан не видели.
– Все равно вам будут рады, – сказал монах. – Опасное сейчас время, чтобы совершать паломничество.
– Всякое время опасно, – откликнулся Томас и увлек своих спутников под высокую арку ворот.
Колокольный звон стих, и стук копыт эхом отражался от каменных стен.
– Где они? – осведомился Томас.
– В аббатстве! – крикнул в ответ аббат.
– Нас кто-то ждет? – спросила Женевьева.
– Ждет, но не нас, – проворчал Томас.
– Кто? – вскинулась она.
– Просто паломники.
– Пошли за лучниками.
Томас посмотрел на троих гасконцев, на Робби и Роланда.
– Думаю, нам нет нужды опасаться кучки паломников, – процедил он.
Тесное пространство между стенами и церковью аббатства заполонили лошади. Томас спрыгнул с седла и машинально проверил, легко ли выходит из ножен меч. До его слуха донесся грохот, с которым захлопнулись монастырские ворота, потом стук падающего на скобы запорного бруса. Почти стемнело, и постройки обители казались черными на фоне слабо освещенного неба, на котором зажигались первые звезды. Вставленный в кольцо факел горел между двумя зданиями – возможно, там располагались дормитории[32], – еще два ярко освещали порог главной церкви аббатства. Мощеная дорога вела от храма до другого конца монастыря, и там, где в высокой стене были прорезаны еще одни ворота, пока распахнутые, Томас заметил множество оседланных лошадей и четырех вьючных пони, которых держали слуги.
Он оставил коня и пошел к церкви, где в открытую дверь влетали и гасли искры факелов и откуда доносилось пение монахов: звук протяжный и прекрасный, глубокий и ритмичный, как чередование морских волн. Бастард неспешно поднимался по ступеням, и постепенно его взору открывался интерьер храма: благолепие горящих свечей, росписи на каменных стенах, резные колонны и блестящие алтари. Как много свечей! Длинный неф был заполнен монахами в черных одеяниях, которые преклоняли колени и пели. Томаса поразило, что звук стал вдруг угрожающим, как будто шепот прилива сменился рокотом волн. Вступив в освещенное свечами пространство, он смог разобрать слова и понял, что они взяты из псалма.
– Quoniam propter te mortificamur tota die, – пели мужские голоса, растягивая длинные слоги, – aestimati sumus sicut oves occisionis.
– Что это такое? – прошептала Женевьева.
– За Тебя умерщвляют нас всякий день, – негромко перевел Томас. – Считают нас за овец, обреченных на заклание.
– Не нравится мне это, – нервно сказала Женевьева.
– Мне нужно всего лишь поговорить с аббатом, – заверил ее Томас. – Подождем окончания службы.
Он посмотрел на высокий клирос, где на стене виднелась лишь громадная фреска Страшного суда. С одного ее края в адское пламя низвергались грешники, в рядах которых, к удивлению Томаса, имелось множество монахов в рясах и священников в сутанах. Чуть ближе, в боковом нефе, помещалось изображение Ионы и кита. Эта тема показалась Томасу странной для столь удаленной от моря обители. Зато фреска напомнила ему о том, как отец рассказывал эту притчу и как мальчишкой он спускался на галечный пляж в Хуктоне и вглядывался в даль в надежде увидеть большого кита, способного проглотить человека.
Напротив Ионы, наполовину в тени колонн, скрывалась еще одна фреска, и Томас понял, что видит святого Жуньена. На картине был изображен монах, преклонивший колени на клочке свободной от снега земли и устремивший восторженные глаза на руку, которая протягивала ему с небес меч.
– Вот он! – пораженно воскликнул Томас.
Монахи, стоящие в задней части нефа, услышали его, и большинство обернулось, чтобы посмотреть на Женевьеву и Бертиллу.
– Женщины! – в испуге зашипел один из братьев.
Второй поспешил к Томасу.
– Паломникам дозволяется входить в храм только между утренней и дневной службами, – возмущенно заявил он. – Но не в этот час! Уходите, все!
