«14-й» Жана Эшноза, по признанию французской критики, вошел в список самых заметных романов 2012 года. Картины войны, созданные на документальном материале дневниковых записей, под пером писателя-минималиста приобретают эмблематические черты.Для русских читателей его публикация — возможность прикоснуться к теме, которая, в силу исторических причин, не особенно хорошо развита в отечественной литературе.Появление этой книги в юбилейный год столетия Первой мировой войны представляется особенно уместным.
Annotation
«14-й» Жана Эшноза, по признанию французской критики, вошел в список самых заметных романов 2012 года. Картины войны, созданные на документальном материале дневниковых записей, под пером писателя-минималиста приобретают эмблематические черты.
Для русских читателей его публикация — возможность прикоснуться к теме, которая, в силу исторических причин, не особенно хорошо развита в отечественной литературе.
Появление этой книги в юбилейный год столетия Первой мировой войны представляется особенно уместным.
Жан ЭШНОЗ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
notes
1
2
3
4
Жан ЭШНОЗ
14-й
1
В субботу после обеда Антим решил проехаться на велосипеде, дел у него в этот день не было, а погода как нельзя лучше подходила для загородной прогулки. Он собирался насладиться августовским солнцем, размяться, подышать свежим воздухом, а то и почитать, растянувшись на травке, не зря же к раме была прикручена толстенная — такая, что не помещалась на металлической багажник, — книга. Первые километров десять он легко катил среди полей по ровной дороге, когда же дорога пошла в гору, ему пришлось вытянуться в струнку, как балерине, и, раскачиваясь справа налево и наоборот, налегать на педали, — аж пот прошиб. Холм был невысок — какие уж высоты в Вандее! — так, небольшой пригорок, но с него открывался красивый вид.
Когда Антим поднялся на вершину, порыв ветра чуть не сорвал с него каскетку и даже покачнул велосипед, прочную модель «Итак идите»[1], специально разработанную в среде духовенства для своих. Антим купил ее у викария, которого с возрастом стала мучить подагра. В тех краях, летом, да еще в ясный день такой сильный, резкий шквал налетает нечасто. Антиму пришлось остановиться, чтобы, накренив велосипед и спустив ногу на землю, надвинуть слетающую каскетку на лоб. Он осмотрелся: вокруг привольно раскинулись деревушки, поля и луга. В двадцати километрах к западу, невидимый отсюда, начинался океан — Антиму довелось раз пять там порыбачить; толку от него как рыбака было чуть, зато как профессиональный бухгалтер он отлично справлялся с учетом улова на берегу: считал, сколько поймано скумбрий, мерланов; белобрюхих, желтоперых и прочих камбал.
Дело было в первый день августа. Одинокий наблюдатель, Антим озирал широкую панораму: он видел цепочку из пяти-шести поселений, скопления домиков вокруг высоких башен, соединенные тонкой сеткой дорог, по которым двигался транспорт — запряженные волами телеги с зерном и редкие автомобили. Мирный, ласкающий глаз пейзаж, спокойствие которого нарушил неурочный вихрь, заставивший Антима схватиться за козырек и заполнивший все вокруг своим гулом. Только этот шум ветра и слышался тут, на холме, в четыре часа пополудни.
Антим скользил взглядом от одного поселка к другому, как вдруг заметил нечто необыкновенное. На верхушках всех колоколен в один и тот же миг началось что-то непонятное, какое-то мелькание, ритмичное движение: каждые две-три секунды квадратные просветы звонниц становились то белыми, то черными, это походило на вспышки или мерцание, напоминало работу механических клапанов фабричных машин; Антим с недоумением смотрел на эти импульсы — точно кто-то щелкал выключателем или подавал мигающий сигнал куда-то вдаль, всем-всем-всем.
В то же время всеохватный шум ветра стих — так же внезапно, как поднялся, и стал слышен звук, прежде этим шумом перекрывавшийся: да, это были колокола, их раскачали на всех башнях, и они звонили все разом; в тяжелом, нестройном, грозном звоне Антим, при всей своей неопытности — он и похоронный-то звон, по молодости, слышал не так уж часто, — опознал набат, сигнал, который подают в исключительных случаях и который он увидел прежде, нежели услышал.
При тогдашней обстановке в мире набат мог означать только одно: всеобщую мобилизацию. Антим, как и все, ждал, что это случится вот-вот, но уж никак не в субботу. Еще минуту он постоял, точно в оцепенении, вслушиваясь в величавое колокольное многоголосье, потом поднял велосипед, поставил обе ноги на педали и покатил вниз по склону и дальше — к дому. На одном из ухабов велосипед тряхануло, толстый том упал на землю, Антим ничего не заметил, и книга осталась лежать, раскрытая на главе «Aures habet, et non audiet»[2].
В городе из всех домов выходили люди, собирались группами и сходились на площадь Руаяль. Все были в смятении и, несмотря на теплую погоду, словно бы в лихорадке, то и дело оборачивались, переговаривались неловко, с деланой уверенностью жестикулировали. Антим оставил велосипед около дома и влился в общий поток, стекавшийся из всех улиц на площадь, где успела собраться целая толпа — там улыбались, потрясали флагами и бутылками, размахивали руками; подводам, на которых уже начал съезжаться народ, не хватало места. Все выглядели очень довольными мобилизацией, слышался нарочито громкий смех, звучали фанфары и гимны, слышались патриотические возгласы вперемешку с конским ржанием.
