Отсутствіе какихъ-либо злоупотребленій со стороны конвойныхъ офицеровъ по отношенію къ уголовнымъ объяснялось существовавшей среди послѣднихъ крѣпкой организаціей: за малѣйшее нарушеніе полагавшагося имъ по закону и по установившемуся обычаю, арестантская артель отомстила-бы, причинивъ офицеру массу непріятностей, а то и бѣдъ. Поэтому, въ собственныхъ интересахъ офицеровъ, да и всего конвоя было жить въ мирѣ и согласіи съ уголовными. Офицеры оставляли арестантовъ въ полномъ покоѣ, рѣшительно никогда не вмѣшиваясь въ ихъ внутреннюю жизнь и предоставляя имъ дѣлать все, что они хотятъ, за однимъ единственнымъ только исключеніемъ — побѣговъ. Офицеры смотрѣли сквозь пальцы на разныя нарушенія уголовными инструкціи. Такъ, отошедши нѣсколько станковъ отъ Томска, пересыльные не только шли безъ кандаловъ и не брились, но на этапахъ играли въ карты, пили водку и пр. За то можно было положительно удивляться, какъ огромная партія въ нѣсколько сотъ человѣкъ, среди которыхъ было немало и отчаянныхъ головъ, конвоировалась ничтожнымъ взводомъ солдатъ, которыхъ, казалось, арестантамъ ничего не стоило перебить. За весь огромный путь, длившійся много мѣсяцевъ, не было ни одного случая побѣга, — артель не допускала этого. Она-же слѣдила за внутреннимъ порядкомъ, чтобы не давать конвою повода вмѣшиваться въ ея жизнь. Хотя водка свободно распивалась, но я не знаю ни единаго случая, чтобы пьяный или даже только подвыпившій арестантъ попался на глаза офицеру. Мало того, не случалось также между уголовными ни дракъ, ни ссоръ, которыя пришлось-бы разбирать конвою. Такимъ образомъ, происходило взаимное молчаливое соглашеніе между конвоемъ и уголовными.
Такъ какъ, во время продолжительнаго пути по Сибири, мы приходили въ самое близкое прикосновеніе съ уголовной партіей, то намъ не трудно было въ достаточной степени ознакомиться, какъ съ ихъ внутренней организаціей, ихъ обычаями и нравами, такъ и со многими отдѣльными лицами, и я могу здѣсь сказать, что эта среда, въ общемъ, произвела на меня значительно болѣе благопріятное впечатлѣніе, чѣмъ я заранѣе ожидалъ на основаніи литературныхъ произведеній и многочисленныхъ устныхъ разсказовъ. Конечно, многое въ этой средѣ было непріятнаго и даже отталкивающаго свойства, но это обусловливалось не испорченностью натуръ «преступныхъ типовъ», по выраженію Ломброзо, а, главнымъ образомъ, крайне неблагопріятной средой, въ которой приходилось жить этимъ людямъ.
Какъ я уже выше замѣтилъ, руководящій тонъ въ партіяхъ задавали «бродяги» — многочисленные «Иваны, непомнящіе родства». Это обстоятельство нерѣдко и вводило въ заблужденіе наблюдателей арестантской жизни: свойства и черты этого контингента лицъ, крайне ограниченнаго въ каждой партіи, переносились на всѣхъ или на большинство уголовныхъ.
Недостаточно пройти спеціальную школу, чтобы стать «Иваномъ», могущимъ играть роль въ партіи, — для этого необходимо еще обладать особенно выдающимися качествами: умомъ, рѣшительностью, большой физической силой и пр., чѣмъ, конечно, далеко не всякій бродяга обладаетъ. Въ описываемое мною время, рѣдко какой изъ арестантовъ, изъ приговоренныхъ къ сколько-нибудь значительному наказанію, доходилъ до мѣста его назначенія, — огромное большинство осужденныхъ устраивало «смѣнку» и пускалось «бродяжить». Когда мы шли по этапу, намъ непрерывно попадались по пути бродяги, шедшіе въ обратномъ направленіи, въ одиночку или парами, а то и группами въ нѣсколько человѣкъ.
Въ арестантскихъ халатахъ, съ котомками на плечахъ и желѣзными котелками въ рукахъ, они всегда держались края дороги, поближе къ тайгѣ. Среди арестантовъ нашей партіи они находили, повидимому, старыхъ знакомыхъ, съ которыми на ходу перекидывались немногими словами. Присутствіе конвоя ихъ нисколько не стѣсняло.
— Куда бредете? — спрашивалъ иной разъ офицеръ, отвѣтивъ на поклонъ такого бродяги.
— Да за казенными харчами, ваше в-діе, — неизмѣнно слышался отвѣтъ.
— Ну, идите съ Богомъ! — говорилъ добродушно офицеръ и затѣмъ сообщалъ намъ, что всего столько-то мѣсяцевъ, а то и недѣль тому назадъ этотъ-же бродяга шелъ въ его партіи на востокъ, а теперь вотъ уже возвращается обратно.
«За казенными харчами» означало, что вскорѣ они вновь попадутъ въ тюрьму, что большей частью случается у бродягъ съ наступленіемъ зимы. Въ теченіе лѣта они перебиваются еще подаяніями. Отчасти изъ религіознаго чувства, а также изъ боязни мести со стороны бродягъ, въ случаѣ отказа, въ милостынѣ сибирское населеніе въ описываемое мною время никогда имъ не отказывало въ пищѣ и пристанищѣ. Тогда существовалъ еще обычай выставлять на ночь на наружной сторонѣ подоконника ѣду, — молоко, хлѣбъ, шаньги, а также оставлялась открытой баня, имѣвшаяся на дворѣ почти у каждаго сколько-нибудь зажиточнаго крестьянина, такъ какъ въ домъ на ночлегъ ихъ не безъ основанія боялись пускать. По этому поводу мнѣ вспоминается слѣдующій случай.
