Заключенные въ тюрьмѣ, ожидая репрессій, забаррикадировались и не сдавались въ теченіе нѣсколькихъ дней; когда же, наконецъ, начальству удалось на разсвѣтѣ захватить спящихъ, то началась настоящая оргія: заключенныхъ стаскивали съ кроватей и били чѣмъ и куда попало; затѣмъ всѣхъ ихъ развели по разнымъ тюрьмамъ, причемъ по дорогѣ многихъ вновь жестоко били. Послѣ этого Карійскую тюрьму перестроили такъ, что изъ каждой камеры сдѣлали по три маленькія и до того тѣсныя, что въ нихъ совершенно невозможно было двигаться; на дворѣ за особой оградой построили новое зданіе со многими крошечными одиночными камерками, въ которыя посадили наиболѣе «опасныхъ», по мнѣнію начальства, лицъ; у всѣхъ заключенныхъ отняли ихъ собственныя вещи и книги, лишили ихъ права пользоваться собственными средствами для улучшенія пищи и проч. Доведенные всѣми этими мѣрами до крайности заключенные рѣшили уморить себя голодомъ. Голодовка продолжалась 11 дней. Только, когда голодавшіе уже окончательно обезсилѣли и были на краю могилы, начальство убѣдилось, что они не прекратятъ своего протеста и сдѣлало имъ нѣкоторыя уступки.
Между тѣмъ Мышкинъ и Хрущевъ, благополучно добравшись до Владивостока, собирались уже сѣсть на иностранное судно, какъ, вслѣдствіе какой-то случайности, ихъ арестовали и вновь препроводили на Кару.
Кромѣ перечисленныхъ репрессалій, въ режимѣ государственныхъ произошла еще одна радикальная перемѣна: вмѣсто бывшаго раньше общаго съ уголовными гражданскаго тюремнаго управленія, мужская и женская политическія тюрьмы на Карѣ подчинены были департаменту государственной полиціи. Изъ Петербурга назначенъ былъ спеціальный жандармскій штабъ-офицеръ, съ званіемъ коменданта, и въ его распоряженіе дано было достаточное количество жандармскихъ унтеръ-офицеровъ въ качествѣ надзирателей. Съ этимъ нововведеніемъ рѣзко измѣнилась жизнь политическихъ заключенныхъ на Карѣ, и, конечно, къ худшему: были уничтожены мастерскія и вообще какія-либо работы за тюремной оградой, запрещена была переписка съ родными и, какъ я уже выше упоминалъ, 13 человѣкъ увезены были въ Петропавловскую крѣпость, изъ нихъ 10 человѣкъ перевезли затѣмъ въ Шлиссельбургскую крѣпость, гдѣ восемь умерли, вслѣдствіе господствовавшаго въ послѣдней ужаснаго режима[36].
За три съ чѣмъ то года, истекшіе отъ «майскихъ дней» до моего прихода на Кару, перемѣнилось четыре коменданта, изъ которыхъ одинъ, ротмистръ Мамаевъ, за совершенную имъ растрату болѣе тысячи рублей, принадлежавшихъ заключеннымъ, былъ по суду съ лишеніемъ всѣхъ правъ отправленъ на поселеніе въ Якутскую область. Съ частыми перемѣнами комендантовъ отчасти измѣнялся на Карѣ и режимъ, — послѣдній, какъ извѣстію, находится у насъ, кромѣ «вѣяній», еще въ большой зависимости отъ исполнителей. До моего прихода уничтожены были перегородки въ камерахъ, дозволено было пользоваться книгами и матеріальными средствами, получаемыми отъ родныхъ и, вслѣдствіе жалобы одного частнаго лица, состоялось рѣшеніе сената, отмѣнившее, какъ незаконное, распоряженіе графа Лорисъ-Меликова о прекращеніи выпуска политическихъ въ вольную команду. Ниже я сообщу, какъ это право административнымъ порядкомъ было сокращено.
Въ описываемое мною время, по старому «Уложенію о наказаніяхъ», весь срокъ всякаго осужденнаго въ каторжныя работы дѣлился на двѣ части: первый годъ-два или больше, смотря по размѣру наказанія, считался «испытуемымъ» срокомъ; это время осужденный долженъ былъ провести въ тюрьмѣ и носить кандалы; остальные годы назывались «исправляющимся» срокомъ, — съ этого періода съ каждаго года сокращалось по два мѣсяца, иначе говоря, десять мѣсяцевъ пребыванія на каторгѣ считались за годъ; такимъ образомъ, мнѣ, напримѣръ, какъ осужденному на 13 лѣтъ и 4 мѣсяца, предстояло пробыть на каторгѣ, вслѣдствіе этихъ сокращеній, одиннадцать лѣтъ и пять мѣсяцевъ. Кромѣ того, по прошествіи двухъ-трехъ лѣтъ «исправляющагося срока», смотря по всему сроку каторги, заключеннаго должны были выпускать въ «вольную команду», иначе говоря, ему разрѣшалось жить внѣ стѣнъ тюрьмы въ казенномъ или частномъ нанятомъ, или въ имъ самимъ выстроенномъ помѣщеніи, причемъ весь режимъ для «вольно-командца» оставался почти тѣмъ же, что и для заключеннаго въ стѣнахъ тюрьмы. Громадное преимущество жизни въ «вольной командѣ» состояло для каторжанина уже въ томъ, что онъ не долженъ былъ вѣчно находиться въ одномъ тѣсномъ помѣщеніи со многими другими, онъ не былъ подъ замкомъ, не находился постоянно на глазахъ у надзирателей, часовыхъ и проч.
