С этими словами Горбатов взмахнул кинжалом и обрезал у Шуйского полбороды, это считалось большим позором для любого боярина. Швырнув отрезанную часть бороды себе под ноги, Горбатов резко повернулся на каблуках и скрылся в толпе стрельцов. Вокруг зазвучал громкий хохот.
Шуйский же залился слезами, ощупывая дрожащими руками остатки бороды у себя на подбородке. Он был смешон и жалок одновременно.
Низложенного государя Андрей Голицын приказал доставить на бывший двор Бориса Годунова, расположенный в Кремле почти напротив колокольни, названной Иваном Великим. Там Василию Шуйскому предстояло ожидать решения своей дальнейшей участи, находясь под неусыпным оком голицынских слуг.
Матрена Обадьина, узнав, что Василий Шуйский низложен и взят под стражу, с радостным визгом захлопала в ладоши. Все случившееся казалось Матрене неким чудом, еще утром она завтракала с Шуйским за одним столом, любуясь его царским одеянием, а уже вечером этого же дня ее царственный седовласый жених лишился царской власти.
Алевтина Игнатьевна с осуждением посмотрела на дочь.
– Чему ты, глупая, радуешься? – печально вздохнула она. – Будучи царской невестой, ты стояла выше всех прочих боярышень и княжон. Теперь же не надейся, что бояре и их жены тебе кланяться станут. Скоро нас с тобой прогонят из царского дворца поганой метлой.
Матрена слегка нахмурилась, закусив нижнюю губу. Ей совсем не хотелось уезжать из царских хором в тесный отцовский терем. Пожив в роскоши и в окружении раболепных слуг, Матрена уже не мыслила для себя иной жизни. Старик Шуйский был ей противен, но близость с ним дала возможность Матрене наслаждаться роскошью и поклонением придворных, все это необычайно тешило ее тщеславную натуру. Бурная радость вмиг сменилась в Матрене досадным сожалением. Ей было совсем не жаль Шуйского, она была полна жалости к себе самой, ибо период сказочной жизни для нее закончился.
– Неужели ничего нельзя сделать, матушка? – в отчаянии пробормотала Матрена. – Мне так не хочется покидать дворец!
– Ничего не поделаешь, доченька, – хмуро обронила Алевтина Игнатьевна. – С падением Шуйского из дворца удалят всех его приближенных и слуг, а значит, и нас с тобой. Сюда должен вступить новый государь, который окружит себя свитой из своих верных людей. И в невестах у него будешь не ты, а другая девица, которой привалит такое счастье, – с мрачной язвительностью добавила Алевтина Игнатьевна. – Верно говорят, имеем – не храним, а потерявши – плачем.
– Вот еще, была нужда по Шуйскому слезы лить! – надулась Матрена. – Мне с дворцовым великолепием расставаться неохота.
На другой день супруг Алевтины Игнатьевны подарил ей надежду на то, что низложенный Шуйский еще может вернуть себе утраченный трон. Встретившись с женой, Никифор Обадьин сообщил ей, что уговор между окружением Шуйского и воровскими боярами дал трещину.
– Воровские бояре отказались низложить Лжедмитрия, более того, они предлагают московским боярам открыть самозванцу столичные ворота, – молвил боярин Обадьин, не скрывая своего волнения. – Дума пребывает в замешательстве. Патриарх обратился с воззванием к Думе и народу, моля вернуть Василия Шуйского на престол. Иван Шуйский через верных людей из Стрелецкого приказа пытается склонить стрелецкие полки к расправе над Голицыными и прочими заговорщиками.
Москва бурлила как кипящий котел. Торговцы и посадские люди были против Шуйского, но еще большую ненависть у них вызывал Тушинский вор, разбойные шайки которого перекрыли все дороги на юг, тем самым прекратив всякую торговлю и подвоз хлеба в столицу. Народ, подталкиваемый патриархом, был готов выбрать меньшее из зол, то есть вернуть Василия Шуйского на трон.
В этих условиях заговорщики во главе с братьями Голицыными решились идти до конца. Предложив Гермогену созвать Земский собор, чтобы вновь торжественно даровать Шуйскому шапку Мономаха, заговорщики в тот же день во главе толпы стрельцов и слуг пришли на бывшее подворье Годунова. Стрельцы держали Василия Шуйского за руки, пока некий чернец из Чудова монастыря совершал над ним обряд пострижения в монахи. Затем Шуйского, нареченного иноком Варлаамом, в крытой повозке под покровом ночи отвезли в Чудов монастырь, где к нему приставили стражу.
