— Я кто такой? — в голосе всадника слышались одновременно удивление и возмущение. — Вот так вопрос! Я — десятник конного полка полковнике Вейера, который позавчера, как вы должны знать, первым штурмовал Смоленск и потерял общим числом двести тринадцать человек! Нам до сих пор не выдали полностью жалования, вот мы и торчим здесь, как круглые дураки. А я ездил с поручением от полковника. Я это вам говорю, заметьте, не потому, что обязан говорить, но поскольку пока что не хочу ссориться.
— Ого! Ты решишься поссориться с шестью вооруженными людьми? — вознегодовал другой поляк.
— Оружие не делает человека сильным — им еще нужно уметь пользоваться! — засмеялся всадник. — Но теперь ответьте вы: какого дьявола вы привязались к этой оборванке и какому-то больному?
— У этого больного — оспа! — завопил начальник разъезда. — Из-за него могут погибнуть люди!
— Русские-то? — пожал плечами всадник. — Да и пускай! Разве вам не этого хочется больше всего — чтоб они все поумирали? Оставьте этих людей в покое, пан. Вы поняли?
— Да по какому праву ты тут командуешь?! — гаркнул поляк.
— Я же дал вам понять — по праву сильного. Кроме того, ваш король мне должен, и я зол на всех поляков больше, чем даже на русских. Хотите драки — извольте, только не думаю, что потом вы будете довольны. Поезжайте своей дорогой, а женщина со своей телегой пускай катит дальше. Ну, а за ваш пистолет, пан, я готов заплатить.
С этими словами всадник отцепил от пояса и встряхнул в воздухе небольшой, но увесистый кожаный кошель. Послышался звон, который трудно спутать с любым другим звуком.
— Золото! — хором воскликнули поляки.
— Да, золото, — всадник опять потряс кошелем. — Нам не заплатили, однако мы кое-что нашли для себя в городе сами. Пары монеток из этого мешочка хватит, чтобы окупить потерю вашего оружия, пан. Остальное отдаю за жизнь этих людей.
— Да зачем тебе?.. — начал было старший разъезда, но другой поляк потянул его за рукав:
— Збышек, на кой нам знать причуды этого германца? Бери скорее золотишко, и пускай ведьма катит со своим сынком в самую людную русскую деревню. Лучше будет потом ее всю выжечь, когда они там перемрут.
— Давай золото! — добродушно оскалился старший.
— Сперва освободите дорогу!
Разъезд объехал телегу и удалился на пяток саженей, после чего всадник ловко кинул свой кошель прямо в раскрытую ладонь поляка.
— Доброго вам пути, паны!
Когда копыта польских коней отплюхали по лужам и все стихло, немецкий воин подъехал к телеге. Женщина, стоя на коленях, держала край рогожи над головой бесчувственного мужчины и осторожно вытирала его лицо чистым белым платком. Ее спина при этом слегка подрагивала.
— Почему ты нам помог? — тихо спросила она, поднимая к всаднику глаза, теперь уже явно полные не дождинок, а слез.
— Кто тебе этот человек? — вопросом на вопрос ответил всадник.
— Он мне сын. Не приближайся, добрый человек — это опасно.
— Нет! — он усмехнулся. — Сейчас, полагаю, твой сын не опасен. И не надо лгать — больных оспой мне случалось видеть. Послушай, женщина, я знаю здесь неподалеку, в нескольких верстах, одну знахарку. Мне за время осады дважды случалось к ней ездить: один раз она извлекла мне стрелу из раны, которая уже воспалилась и опухла, второй раз помогла моему больному товарищу. Думаю, эта женщина вылечит и твоего сына, а у меня еще найдется несколько золотых, чтобы ей заплатить.
Женщина смотрела на него и понимала, что, вопреки всему, почему-то ему верит. Он неплохо говорил по-русски, и хотя в сгущающейся темноте она не могла рассмотреть его лица, ей показалось, что оно, по крайней мере, не вызывает неприязни.
— Но… У меня ничего нет. Ничего, что я бы могла тебе дать!
— А я у тебя чего-нибудь прошу? Надо спешить — вот-вот ночь, и по этой грязище будет вовсе не проехать. Укрой его, бери вожжи и поезжай за мной.
И, развернув коня, он тихим шагом пустил его вперед, в сторону трепещущих вдалеке огней далекой деревни.
Второй день над Замоскворечьем курился горький густой дым. Горели несколько дворов да дом купца Пантелея Косого, его знаменитые винные погреба, накануне дочиста ограбленные, а после, чтоб с грабителей не было спроса, вдобавок и подожженные. Для чего лихим ратникам полковника Гонсевского понадобилось палить еще и обычные, небогатые дома, вряд ли кто смог бы сказать. Верно, они и сами не вспомнили бы, что их так обозлило — то ли кто-то из жителей Замоскворечья попытался вступиться за ограбленного, вот уж второй раз кряду, Пантюшку Косого, то ли приглянулась ненароком возле двора чья-то женка, а муж оказался несговорчив…
