Майк недоумённо пожал плечами. «Сам не пойму. Конечно, папаша тоже подсобил. Балтазар вконец чокнулся на классической музыке. Говорит, типа, его до смерти достали дурацкие лютни.» Он не знал толком, как ему следовало это преподнести. С одной стороны, он был горд за супругу , с другой же ему не хотелось выглядеть боготворящим жену мужем. Но, поскольку имело место и то, и другое: он был горд, уж-ж-жасно горд за жену и боготворил её, то борьба не была слишком долгой.
- Не знаю я, Алекс, как ей это удаётся. При том, сколько она всего читает, и всё прочее. Просто ума не приложу, – его грудная клетка выпятилась. – Единственно, что я знаю, это то, что Бекки – самая умная из всех, кого я встречал. И ещё встречу.
Маккей кивнул: «Эт-точно, только вот…» Он вдруг замер и полный удивления спросил «А это ещё что?»
На мгновение Майк прислушался к мощному сопрано Леонтины Прайс107. Затем, смеясь, поинтересовался: «А что, тебе не нравится? Вещь называется «Liebestod»108. Один парень написал, Вагнер фамилия.»
Алекс сжал губы: «Невероятный голос, чтоб мне…» Лицо его исказилось гримасой: «Но звучит так, будто несчастная женщина вот-вот умрёт!»
«Так и есть,» - Майк повернулся и взглянул на укрепления. «И при этом кайфует, замечу тебе.»
Так продолжалось всю ночь. За «Liebestod» в подготовленной Ребеккой программе следовал изрядный кус Вагнера. Она сама этого композитора терпеть не могла, отчасти из-за помпезности его произведений, отчасти – за злобу и антисемитизм, но полагала, что его музыка подходит в данном случае как нельзя лучше. Так тевтонская напыщенность в своей крайней форме молот-ком била по ушам испанцев, засевших в немецком замке.Там был «Полёт валькирий», за которым парадом прошли все оркестровые бомбы «Кольца нибелунга»: «Боги входят в Валгаллу», «Проща-ние Вотана», «Похоронный марш Зигфрида» и не в последнюю очередь – «Жертвоприношение богов».
Когда всё закончилось, Фрэнк Джексон с облегчёнием вздохнул: «Всё-таки здорово, что они проиграли Вторую мировую. Представь себе, слушать такое постоянно!»
Майк хмыкнул: «И ты думаешь,
Он поднял бинокль и принялся пристально осматривать укрепления. Они были попрежнему погружены во тьму, за исключением пятен от прожекторов. Ни одного солдата не было видно.
- Бекки как-то заставила меня прослушать. Все чёртовы пять часов!
- Чего вдруг? – удивился Джексон. – Ты ж вроде говорил, она терпеть не может Вагнера.
- Вот именно. Она просто хотела на мне проверить своё мнение о нём.
Из громкоговорителей уже слышалась совершенно иная музыка. Майк взглянул на часы. «Идеальное время,» - сказал он тихо. – «Как раз для того, что французы зовут ‚главным блюдом‘.» Фрэнк навострил уши: «И что это?»
- По мнению Бекки, эта вещица раскрывает суть войны как никакая другая. – Майк вышел из па-латки и зашагал к прогалине, лежавшей за ней. Он заметил Феррару, стоявшего рядом, и помахал ему рукой. Бывший школьный преподаватель-естественник кивнул в ответ головой и вернулся к своим юным подопечным. Или, скорее, подельникам.
- Время начинать наш фейерверк, ребятки!
Ехидно ухмыляяся, Ларри, Эдди и Джимми стремглав бросились к катапультам и «пусковым установкам» для ракет.
Майк вернулся назад, медленно, задерживая каждый свой шаг. Он слушал, слушал музыку. Когда они вернулись в палатку, лицо Фрэнка показалось ему перекошенным. Скорее всего, это было правдой. Это была Восьмая Шостаковича, выжигавшая ужасом истерзанной войной России будущего землю истерзанной войной Германии настоящего. Сталин мечтал получить аккомпане-мент для триумфа, нечто «достойное» для празднования победы Советов над нацистами. Но Шостакович хоть и был советским патриотом, выдал диктатору нечто совершенно другое – величайшую симфонию ХХ-го века. И пусть вся симфония давно вышла за рамки 1943 года, но только не третья часть. То был найчистейший, рафинированный вопль . Ужас и мучение, разрыв сердца, переложенный на музыку.
С пусковых установок взмыли первые ракеты и разорвались над зубцами стен. Их боевые части не были рассчитаны на разрушение столь мощных укреплений, скорее на шумофой эффект. Вместо того, чтобы обрушить на замок град шрапнели, они ослепили Вартбург фейерверком огней. То был сверкающий, буйный аккомпанемент к Восьмой симфонии – видеоряд вдобавок к акустическому.
Наступил рассвет и тишина рассекла третью часть надвое. В небе догорели последние ракеты.
Тишина. Безмолвие. Майк в ожидании поглядывал на часы. По их с Ребеккой плану наступали пять минут покоя. «Надо дать напряжению достичь апогея,» - она объяснила это так.
