Железный оттиск на волну. Наборщик болен. Возле:
За крах звезды к стене поставлен столбовой фонарь;
На площадях мятеж прогорклого базальта;
И погреба раскупоренного асфальта
Выплёскивают по бокалам керосиновую гарь.
В лицо дощатой пристани, простынно и пространно,
Ударить пополуночи укачанным шагам,
Покуда захмелевший щебень катится к ногам,
Гарцуя в антрацитовом исчадии озанны.
Шипит фотон по изобилующим ресторанам,
Ликует вдребезги преисторический харам,
И катятся глаза по облупившимся стенам
В червонные рога просмоленного океана…
Ночной факир разматывает в прядь кальянных клубней
Лукумовый пассат, да в холст холщёвых куполов.
Набрать в охапку россыпи с тюльпановых ковров
И по мощёным улицам разбрасываться в бубны.
Анизотропия окон, блаженство неофита –
Пророческая длань в тугой перчатке перемен.
В калейдоскоп всевышнего просыпан молибден[4],
И ночь – дотла в глухом метападении софита.
Несётся в эпохальных зеркалах немых курганов
Гвардейский росинант под янычарским ездоком.
Полёт благословен и тих, но всё под потолком…
И проливаешься с небес, да всё паркетной манной.
Будь счастлив, неоконченный сентябрь! Имбирная Пангея.
В нефритовых зрачках чуть больше часа тлеет хмарь.
И кукольный январь игрушечного Рима ларь
В янтарь московских вод заковывает, пламенея…
P. S.
Из ведомости: Чревоугодие. Лень на слова.
Уныние. Волна, лишённая поддержки дна.
Согласно описи: Изжога зрения – одна.
Интоксикоз – один. Старение – одно. Октябрь – два.
< 2013 >
Воскликнуть кожей каблука на пьяных сходнях…
Кунжутом мостовой в рогаль на фонаре да в Grande[5]…
Да обмакнуть перо себя, червлёное, в циан
В чернильнице грудастой, пышной подворотни.
До тла он выглядел ещё тленноугодней…
Впадай же северным крестом в пупковой грыже слов!
Из оглавления: Смешно. Под шахматных. Столов.
Паркетной. Геометрии. Удобрить. Сродни…
Откалиброванный мой ход. И серпантином настежь
Орнамент зацелованного февраля…
У этой пустоты не достаёт ноля.
Ночная кобылица не имеет масти –
Не образуемая ярость конокрада…
Да и мостам летать в глазоподобный мармелад…
На тетиву смычок печали – в брошенных назад,
Прожитых в прочь, впрок не рождённых, в не распятых.
В закатах удаль перевёрнутых крестов ума…
Удел Delirium, обожествляясь, клонит в ночь.
Одну её в цианистых клозетах растолочь,
Да пудрой по декабрьским рубиновым потьмам.
Ещё оракул в судороге рта в копилку неба
Отплюнет нищий грош бикфордового дня.
Воскреснуть, но не так как повелось. Скорее снять
С крестов таких, как я, – они там смотрятся нелепо.
< 2013 >
Элеонора, знаешь, всё пустое…
Культ звука больше не тревожит нот,
Не продлевают краски холст. И рот,
Провозглашая форму, не поёт,
Но и не режет слух.
Лишь пенный пух
в мерцании прибоя.
В качестве пустот
Используется наполненье формы.
Брешь возвеличивается сполна
Отсутствием фотона. Где волна
Омыла горизонт чуть больше нормы,
Пространство подытожила стена.
Элеонора, знаешь, всё проходит,
Пустеет ум, как в полночь тротуар.
Как тучный зам., заполнив формуляр,
Бросает, словно лишнее в природе,
