Взгляд бабушки Эбби переметнулся к столику у дивана, и я тоже посмотрела туда. На столике стояла складная рамка с двумя фотографиями. Они состыковывались в центре, что символически объединяло оба изображения.
И, словно ее взгляд, обращенный на рамку, дал мне на то разрешение, я потянулась к ней и взяла в руки.
Слева была Эбби; я немедленно узнала ее. Это была школьная фотография, та самая, которую поместили на объявлении о ее пропаже, но я впервые видела ее в цвете. Кожа Эбби была розовой и светящейся, а зубы белоснежными. Должно быть, кто-то сказал ей «улыбочку», прежде чем сфотографировать, потому что, поднеся фотографию поближе, я увидела, как раздвинуты ее губы, как бросаются в глаза и выступают вперед зубы, словно невидимая рука приставила тяжелый, холодный предмет к ее шее, и она понимала, что нужно улыбаться как можно шире, а не то будет хуже.
Справа же была фотография женщины с маленькой девочкой на руках. Волосы девочки стянуты в хвостики. Мама Эбби и Эбби.
Эбби не рассказывала мне о том, что случилось с матерью, а теперь это было важно для меня. Потому что в этом доме ее не было. Ее не было в жизни Эбби. Ее не было здесь.
Бабушка угадала, какой вопрос вертится у меня на языке:
— Не сомневаюсь, что Эбигейл поведала вам о Колин.
— Не так уж много, — ответила я.
— Эбигейл точная ее копия, так я считаю. Колин сбежала, и девочка вбила себе в голову, что сделает то же самое.
— А сколько лет было Колин, ее маме, когда она… убежала?
— Двадцать три. Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что к чему.
Тогда она не была одной из них.
— Это ужасно. То есть это должно было быть ужасно для Эбби.
— Наркотики, — сказала старушка и захлопнула рамку. — Мисс Вудмен, можно мне называть вас Лорен? У вас есть мать?
Чуть помедлив, я кивнула. Конечно же, мать у меня есть.
— И она до сих пор с вами?
Я снова кивнула.
И ожидала, что она ответит:
Бабушка Эбби вынула сигарету изо рта.
— Внучка всегда стремилась быть похожей на Колин. Будем надеяться, что ей живется весело, — выдохнула она, и дым от ее последней затяжки угодил мне в лицо. Я закашлялась. И поняла, что она уже давно не сомневается в том, что именно произошло с Эбби, и потому больше месяца не сообщала о ее исчезновении.
Но я была здесь. У меня имелась на то причина. Возможно, мне лишь требовалось сообщить ей:
— Миссис Синклер. Вот что я должна вам сказать. Эбби никуда не убегала. Ее мама сделала это, но не она. С ней что-то случилось. Она пропала. Вы должны считаться с этим. Пожалуйста, поверьте мне. Пожалуйста.
Когда я произносила эти слова, мое лицо горело. Дыхание стало тяжелым и прерывистым, но она в ответ лишь отрицательно покачала головой. Затем вытянула руки, и я не сразу поняла, что она хочет забрать у меня фотографии.
— Отдайте их мне, — попросила она.
И, прежде чем сделать это, я в последний раз взглянула не на маленькую Эбби и на ее исчезнувшую мать, но на Эбби нынешнюю. На фото ей было шестнадцать, а может, только что исполнилось семнадцать. Эбби, выдавливающую из себя улыбку и демонстрирующую все свои зубы. На шее у нее что-то было, но я толком не успела разглядеть, что именно мелькает в вырезе рубашки, потому что бабушка встала и выхватила у меня из рук рамку, а затем прижала к себе.
Я не была до конца уверена, но мне показалась, что подвеска на ее шее была тем самым сгустком дыма в камне. Круглая и серая.
— Если она прислала вас сюда забрать какие-то из вещей, то забудьте об этом, — сказала бабушка. — Я не пущу вас в ее комнату.
— Она… — Я начала было отрицать это. Но мне хотелось подняться наверх; я хотела увидеть ее комнату.
— Нет, — припечатала бабушка. — Это исключено. Знаю, вы явились за теми сережками. Она считает, что вы сможете заполучить их и продать? Нет. Лорен, вам пора уходить.
Бабушка Эбби проводила меня до двери, и, выйдя из нее, я услышала:
— Если вы увидите ее, скажите, мы думаем, что она не вернется. Скажите, мы не будем ждать столько, сколько ждали ее мать.
— А как долго вы ждали ее мать? Она вернулась или нет?
— Она вернулась. Вернулась в ящике.
