— Что сделать? Поберечь ваше сострадание для кого-то другого, уж такие-то, уверяю вас, найдутся…. Кому-то оно понадобится, ваше сострадание. Мне-то скоро конец… это уже не пыточная камера, это, уж простите высокопарность, смертное ложе. Конечно, могли бы вы мне помочь, могли бы… но, боюсь, Сетон заподозрит что-то… а мне все равно недолго осталось. Терпение — чего-чего, а уж терпения у меня в избытке. Дождусь…
Винге пошел к дверям, но из-за полога послышался голос.
— Кардель! Так ведь тебя зовут? Я вижу тебя насквозь. Ты ведь хотел бы на меня поглядеть?
Кардель растерялся. Что на это ответить? «Нет, не хотел бы»? Он подошел к постели и откинул полог. Заставил себя не зажмуриться, но все же зажал пальцами нос.
— Поторопи Густаву, — сказала она все с тем же негромким клекотом и позвонила в колокольчик. — Я обделалась, мне надо сменить пеленки.
За калиткой Кардель присел, поставил локоть на колено и несколько раз глубоко вдохнул. Винге, повернувшись спиной, ждал.
— Жан Мишель…
— Не спрашивайте! Ни о чем меня не спрашивайте! Хотите — вернитесь и поглядите сами, если вам так интересно.
— Я не об этом… как она звонит в свой колокольчик?
— К уху пришит. Колокольчик пришит к уху.
Во дворце Стенбока настоящая иллюминация: в каждом окне по канделябру. Если заглянуть с улицы за въездную арку, можно услышать гомон и причудливую игру теней во дворе. Свечи горят не просто так: во дворце бал. Разгоряченные гости го и дело выбегают на улицу освежиться после кадрилей, менуэтов, экосезов и контрдансов, хотя вечер теплым никак не назовешь. Почти без перерыва играет музыка; скрипки, виола де гамба. Особенно выделяется гобой: видно, пригласили какого-нибудь парижского эмигранта-виртуоза. А во дворе хохот, веселые голоса — поводом для веселья служат, разумеется, валяющиеся на площади бревна и доски с кривыми гвоздями. Эшафот для публичной порки Магдалены Руденшёльд разобрали, но вывезти не успели.
Винге и Кардель прошли через площадь к стоящему на отшибе сравнительно небольшому зданию — бывшему королевскому флигелю. Над парадной дверью — герб с надписью
Входная дверь не заперта. В холле сильно пахнет уксусом. Они постояли немного на пороге, прислушались к доносящимся изнутри звукам и тихо двинулись по коридору. Кардель впереди, Винге — на шаг сзади.
Но всему периметру анатомического зала крутым амфитеатром-восьмигранником сооружены скамьи — чуть не до самого потолка. Наверняка тем, кому досталась верхняя, приходится пригибаться. Зато можно разместить много студентов, и всем видно, что происходит в центре зала, где стоит длинный прозекторский стол. По обе стороны стола на стойках помещены большие лампетты[43], но горит только одна.
На столе совершенно неподвижно лежит бледная женщина в вышитом платье. Кое-какие предметы туалета уже валяются на полу: башмаки, шляпка, красная лента, небесно-голубые чулки.
Винге и Кардель остановились на пороге двойных дубовых дверей и поглядели друг на друга удивленно.
— Это еще что за чертовщина? Они что, собрались лекции слушать? По этой, как ее… анатомии?
Винге молча достал часы и постарался, чтобы на них упал свет от лампетты. Полночь только что миновала. Хотел было что-то сказать, но внезапно послышался чей-то голос. Кардель толкнул Винге в бок:
— На самый верх! Сюда идут. Там темно, нас не заметят, зато…
— А может, и заметят, — меланхолично шепнул Винге.
— …зато нам все видно и все слышно, — Кардель предпочел не обращать внимания на умеренный фатализм напарника.
Впрочем, укрытие было неплохим: высокие спинки нижних рядов образовывали для верхних нечто вроде парт.
Фру Сетон была права: за ними и в самом деле легко спрягаться.
Они взбежали по ближайшей лесенке, одной из четырех. Уже на самом верху Винге повернулся к Карделю.
— И помните, Жан Мишель: ни в коем случае не выдавать наше присутствие.
Внимательно, со значением посмотрел напарнику в глаза и повторил:
— Ни под каким видом!
Буквально через несколько секунд двойная дверь аудитории открылась снова.
Первым в зале появился юноша не старше двадцати, высокий и неуклюжий. По всей видимости, еще не научился владеть своим внезапно выросшим телом. Через локоть перекинут фартук, в другой руке — небольшой ящик. Одежда довольно поношенная, а главное, плохо подобрана: блекло-желтое пальто, яркий пятнистый жилет, пряжки на панталонах почему-то разные. При виде трупа на столе он издал радостный клич.
— Все так, как вы и сказали, господин Сетон, все так и есть… но я не верю своим глазам! Вы даже не догадываетесь, как трудно приходится нам, студентам-медикусам, найти препараты, на которых мы могли бы совершенствовать наше искусство. Мне кажется, профессора весьма наивны… они полагают, что можно научиться лекарскому искусству на взгляд и на слух! «Слушайте лекции, господа, будьте наблюдательны, господа», — передразнил он. — Бесконечно вам благодарен!
