Картина представилась настолько ясно, что рука покрылась гусиной кожей. И сон не идет — вроде бы набрасывает время от времени туманную пелену, но Кардель даже не знает, закрывает он глаза в эти короткие мгновения или так и лежит с открытыми. Собственно, в каморке так темно, что и разницы большой нет.
Он ждет. Слышит ее движения, осторожное шуршание сброшенного одеяла. Едва проступающая сквозь мрак смутная белизна спины, бедер, тонкий серебристый прочерк поднятой и тут же опущенной руки. Кардель затаил дыхание в глупой попытке приказать времени дать ему возможность запечатлеть эту красоту в памяти, как застывший в толще мутного стекла прозрачный пузырек воздуха.
Она сидит на краю его откидной койки. Движения медленные и осторожные — боится его разбудить. Тихо шарит по полу в поисках рубахи. Хорошо бы она исчезла, эта рубаха… но нет, нашла, выпрямилась и тихо натянула через голову. Потом настала очередь юбки. Пошла за пальто — шаги настолько легкие, что даже доски пола не решились скрипнуть.
— Микель?
И ждет ответа. Откуда ей знать, что он не спит?
— Откуда ты знаешь, что я не сплю?
— Дышать перестал.
— Вот оно что… надо было дышать.
— Не надо. Последняя ночь.
— Знаю.
— Тогда прощай.
— Прощай, Анна… Береги себя, — торопливо произнес он, и от банальности этих слов на обожженные веки навернулись слезы.
И она ушла. А Кардель долго лежал неподвижно. Наверное, несколько часов, пока рассвет не начал понемногу добавлять молока в кофейный мрак ночи.
Они ждут в переулке, спрятавшись за опрокинутыми на бок дровнями. Отсюда прекрасно видна дверь дома Болина — снег прекратился. Зато усилился налетевший с моря ветер: прихотливо гуляет между домами, все время меняет направление и бросает в лицо пригоршни сухого снега с крыш. Очень холодно. Винге и Кардель поначалу стояли порознь, потом все ближе, а в конце концов чуть не прижались друг к другу, делясь остатками тепла. Винге притопывает, пританцовывает. Кардель стоит неподвижно и мрачно, как скала. Уже в третий или четвертый раз Винге безуспешно пытается высечь искру, поджечь отсыревший трут и раскурить свою трубку.
— Вы меня спрашивали, Жан Мишель. Не так ли? Интересовались, что я буду делать, когда вся эта история останется позади… Мне кажется, теперь я знаю.
— Вот как?
— Когда я встретился с невесткой, бывшей женой брата, мне показалось, что я увидел призрак жизни, которой мог бы жить Сесил. Никогда раньше не приходило в голову… А тут показалось: вдруг и мне доступна такая жизнь? Может, и я могу стать нормальным человеком? Может, и я достоин любви? И знаете, даже не показалось… во всяком случае, теперь не вижу никаких помех, кроме собственной трусости.
— Если кто-то при мне назовет вас трусом… — начал было Кардель, но Винге остановил его и сделал шаг в сторону.
— Смотрите! Это они.
Четверо. Все в голубых полицейских мундирах и шляпах с плюмажами, на которые кое-где налип снег. Идут в ногу, поглядывая на старшего, руки на эфесах сабель. У крыльца Болина остановились. По ступенькам поднялся только один и, помедлив, постучал. Невидимая рука отворила дверь, и полицейские прошли в дом, сначала старший, а за ним и остальные, не забывая стряхнуть снег с отворотов ботфортов.
Эмиль достал из кармана Бьюрлинг Сесила.
— Точно в срок. Пока все идет по плану.
Снова пошел снег. Так и не стихший ветер тут же закрутил метель. Они, не отрываясь, смотрят на дверь, прикрывая глаза растопыренными пальцами. Винге время от времени поглядывает на часы. Через четверть часа на улицу вышли те же полицейские. Но еще раньше появились двое. Один из них, в просторной волчьей шубе, сильно хромает, то и дело останавливаясь и опираясь на трость.
— А кто второй? — заволновался Эмиль. — Кто второй? В наручниках?
Кардель положил руку ему на плечо.
— Эмиль… другого выхода не было.
— Не понимаю.
— Вы сами меня вынудили.
— Жан Мишель… что происходит?
— Битва, в которой мы, глядишь, и победим.
— Объяснитесь же, Кардель!
— Туссе вырвал лист из матрикула Болина. Список… посвященных, так сказать, главного совета эвменидов. Я его прочитал. Ваш план, Эмиль, безукоризнен, но если бы вы видели этот список… вообразите зайца: принес в волчью стаю полусъеденного родственника и требует справедливости. Оспаривает, так сказать, право сильного. Все, что вы получили бы в благодарность за ваш труд — нож в живот и пропуск в Кошачье море в набитых камнями сапогах. И стояли бы там на дне, пока одни позвоночки не останутся. У нас всегда было мало шансов, только мы даже не думали, насколько мало. Даже вы, с вашей-то проницательностью.
— Сам Эдман? Луде? Герцог-регент? Моде́?
Ройтерхольм?
Кардель горестно вздохнул и покачал головой:
— Из той же породы. Лучше вам не знать.
Винге уставился на Карделя широко открытыми глазами, словно не замечая летящего в глаза снега, и вывел:
— Значит, вы заключили с Болином сделку… Вы дали мне не тот список. Вовсе не Туссе переписал список, а вы. Отвратительный почерк — ваш, а не Туссе… Но Жан Мишель! — воскликнул он с отчаянием. — Мы же потеряли последний козырь!
