Как раз когда в Берлине футуризм провозглашается движением эпохи и Томмазо Маринетти произносит речь на «Первом немецком осеннем салоне», доктор Альфред Дёблин, видный врач, писатель, друг Эрнста Людвига Кирхнера и Эльзы Ласкер-Шюлер, публикует свое «Письмо к Ф.Т. Маринетти». В нем великолепные слова: «Занимайтесь своим футуризмом. Я же занимаюсь своим дёблинизмом». Дёблин не готов пойти на поводу у провозглашенного в «Футуристическом манифесте» Маринетти разрушения синтаксиса как основы новой литературы и нового искусства. Вместо этого Дёблин требует от поэтов: творить не разрушая, а подходя к жизни вплотную.
Если писатель подходит к жизни вплотную, то может запросто случиться столкновение. В «Любекских новостях» 28 октября выходит объявление следующего содержания: «За двенадцать лет, с тех пор как вышли „Будденброки“, написанные моим племянником, господином Томасом Манном из Мюнхена, у меня возникло множество неприятностей, имевших для меня печальнейшие последствия, к которым теперь добавилась книга Альбертса „Томас Манн и его долг“. Посему я вынужден обратиться к читающей публике Любека и просить о том же: оценить упомянутую выше книгу надлежащим образом. Когда автор „Будденброков“ втаптывает в грязь образы ближайших родственников и вопиющим образом разглашает их судьбы, то всякий здравомыслящий человек согласится, что сие дурно. Плюющий в родной колодец достоин лишь жалости. Фридрих Манн, Гамбург». Вот что думает шестидесятисемилетний дядя Фридель, носящий в «Будденброках» имя Кристиан. Томас Манн не без забавы реагирует на это в письме брату: «Ему вдруг перестали указывать на Кристиана Б., и он решил о себе напомнить? Жалко его, правда. Мой Кристиан Будденброк не стал бы писать это дурацкое объявление».
После пятнадцати лет строительства 18 октября в Лейпциге к столетию сражения с Наполеоном торжественно открывается грандиозный памятник Битве народов. Император Вильгельм II славит боевую мощь немецкого народа. Монумент, возвышающийся на девяносто один метр, обошедшийся в 6 миллионов рейхсмарок, напоминающий о том, как пруссаки вместе с русскими и австрийцами разбили французов, был полностью профинансирован из благотворительных и лотерейных средств. Темный камень – гранитный порфир – был добыт в Бойхе близ Лейпцига. На воздвижение ушло 26 500 гранитных блоков и 120 000 кубометров бетона. В торжественном открытии памятника Клеменса Тиме помимо германского кайзера и саксонского короля принимают участие также все князья немецких государств и представители Австрии, России и Швеции. Открытие становится воинственным национальным торжеством с большим парадом. Сановники трех стран-победительниц возлагают венки к пьедесталу монумента. В завершение состоялся званый обед на четыреста пятьдесят гостей. Ни один тост не поднимался за мир – только лишь за незыблемое братство по оружию между Пруссией и Австро-Венгрией.
Испытывать братство будут сперва на фазанах, в течение пяти дней с 23 октября. Франц Фердинанд, австрийский престолонаследник, побывавший в Лейпциге на открытии памятника Битве народов, ловкой дипломатической инициативой добился того, чтобы сербы покинули Албанию. Это приносит немецкому кайзеру такое облегчение и настолько его впечатляет, что тот навещает престолонаследника в его замке в Конопиште. Между двумя господами царит полное взаимопонимание. Франц Фердинанд организует двухдневную охоту, на которой кайзер Вильгельм II подстреливает ни много ни мало тысячу сто фазанов. Но за ужином съедает из них, к сожалению, лишь одного.
В мастерской Людвига Майднера на Вильгельмсхоерштрассе, 21 в районе Берлина Фриденау в среду вечером на журфикс собирается круг избранных: Якоб ван Ходдис – знаменитый поэт конца света, Пауль Цех, Рене Шикеле, Рауль Хаусман, Курт Пинтус, Макс Герман-Найсе. Сперва хозяин показывает гостям свои последние работы. Он называет их «Апокалиптические пейзажи». Они следуют его девизу: «Выноси на полотна всю свою тоску, проклятость и святость». На пейзажах Майднера все взлетает на воздух. В 1913-м он рисует «Я и город» – картину, на которой его голова будто взрывается, как и город за ней. А где-то наверху болтается солнце, словно готовое рухнуть.
Майднера не устают одолевать видения ужаса. Он работает, как одержимый, денно и нощно, в маленькой мастерской во Фриденау, и пишет: «Что-то мучительным образом заставило меня сломать все прямолинейно-вертикальное. Расстелить все пейзажи руинами, клочьями, пеплом. Мой мозг кровоточил чудовищными видениями. Тысячи скелетов приплясывают в хороводе. Равнина изгибается вереницей могил и сгоревших дотла городов».
