— Не любят наши офицеры японскую винтовку, — рассказывал Papa на обратном пути. — Считают её хуже нашей.
В салоне «Делоне-Бельвиля» уютно. Мягко и тихо. Можно разговаривать, не напрягая голоса. А можно и подремать. Водитель, мсье Кегресс, ехал небыстро, нетряско, нерисково. Это потому что я в салоне. Вообще же Papa любит быструю езду. Как-то признался — так, чтобы Mama не слышала, — что двадцать пять вёрст проехали за двадцать минут. Шоссе специально закрыли на время пробега, чтобы никто не мешал.
— А она действительно хуже, японская винтовка?
— Дело привычки, но привыкнуть к ней можно за десять патронов. Мы закупим эту винтовку у японцев.
— Зачем? Зачем нам японские винтовки, когда есть своя?
— Шоб було, как говорит твой Михайло Васильич. В резерв. Мы способны поставить под ружьё и три миллиона человек, и больше, да только ружей на всех не хватит. Наши заводы стараются как могут, но если удастся купить тысяч пятьдесят японок, мы сможем вооружить три дивизии. Очень не лишние будут, эти три дивизии.
— Мы будем воевать, любезный Papa? — настроение моментально упало. Прямо на дорогу, под колеса автомобиля. Мотора, как часто говорят сейчас.
— Si vis pacem, para bellum, Алексей. Лучше быть готовыми к войне, и не воевать, чем не быть готовыми и воевать.
— Но вы, любезный Papa, сказали Сазонову, что не собираетесь воевать с Австрией. Если я вас правильно понял.
— Ты правильно понял. Мы не собираемся. Но кто знает, что придет в голову другим? А винтовки — не молоко, не скиснут. Вдруг да и пригодятся. А не пригодятся — тем лучше. Полежат на складах, есть не просят.
— Странно как получается. Десять лет назад мы с Японией воевали, а теперь у них винтовки покупаем.
— Политика. Австрия с Сербией сейчас войну начинают, а в будущем, быть может, станут союзниками и будут строить козни против России. Это называется диалектика.
Я сегодня весь день только и удивляюсь. Сначала Papa пообещал сербскому послу дипломатическую поддержку, а больше ничего. Россия не собирается ни объявлять Австрии войну, ни предоставлять Сербии безвозвратный заём на сто миллионов. Во всяком случае сегодня не собирается. А теперь удивил диалектикой. Может, он и Карла Маркса по ночам читает?
Хотя чему удивляться? Мы диалектику учили не по Гегелю, говорил Маяковский. А Papa учил диалектику как раз по Гегелю. У лучших профессоров. Маркса он вряд ли читает, а вот книжечку Струве я у него видел.
Это там, в двадцать первом веке, Papa изображают трусливым, нерешительным и глупым. Историю пишут победители, а победителям непременно нужно показать, что побежденные сами во всём виноваты. Волк и ягнёнок, дедушка Крылов.
Но чем больше я узнаю свою семью, тем более убеждаюсь, что история ошибалась. Или намеренно лгала. Ну, и фактор цесаревича тоже работает, скромничать не стану. Четыре иностранных языка знает? Знает. И не просто знает, а читает, и много читает. Далеко не одну только художественную литературу. У нас в каждом дворце, на каждой яхте, даже в поезде библиотеки. Не для украшения. Да, он не великий учёный, но кругозор его широк.
Не уверен в себе? А кто уверен? Как там у Шекспира, «The fool doth think he is wise, but the wise man knows himself to be a fool». Да, Papa нередко сомневается, лишь полные дураки не знают сомнений.
Но сейчас он меняется. И есть причина.
Ведь что было, и что стало?
Было — наследник — крайне болезненный мальчик, в силу этого растёт экзотическим оранжерейным цветком. Орхидеей. А поскольку мальчик воплощает собой судьбу династии, настроение в семействе тревожное. В ожидании беды. И Николай Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, так и жил — в ожидании беды. Императрица Всероссийская — вместе с ним. Плюс чувство вины. Великим княжнам тоже веселья не доставало.
