За окном пролетали станции и полустанки, на столике тоненько позванивали чайные ложечки в стаканах. А подстаканники-то оловянные! С одноглавым орлом и буквами K. P. E. V. Мы ехали в особом вагоне Прусской железной дороги — том самом, что напоминает ларец для драгоценностей, обитый снаружи скромным синим сукном, а внутри блиставший позолотой и бархатом. Вагон, в который простому смертному билет не купить, даже если бы он пожертвовал годовой зарплатой берлинского почтальона. Два таких вагона, словно близнецы-соперники, прицепили к курьерскому поезду, чьи стальные бока сверкали холодным блеском прусской дисциплины. В одном ехали мы — я, мальчишка в мундирчике лейб-гвардии гусарского полка, и моя команда во главе с гувернёром, графом Витте. В другом отец моего большого друга принца Вилли. — его Императорское и королевское Высочество Фридрих Вильгельм Виктор Август Эрнст Прусский, а для меня просто mein lieber Onkel Willie, чьи усы, закрученные вверх с точностью артиллерийских калькуляций, казались отдельным участником переговоров. С ответным визитом. Тоже как бы частным. И тоже со своей командой — свитой из адъютантов с лицами, будто вылитыми из бронзы, и тайных советников, чьи портфели вздулись от бумаг, обреченных на вечную непрочитанность.
Вообще-то он был мне не дядей, а кузеном, но из-за разницы в возрасте — кронпринцу тридцать два года, мне десять, — я звал его дядюшкой, а он, щурясь сквозь монокль, нисколько не возражал. Возможно, находил в этом некую пикантность: игра в патриархальность среди стальных рельсов, уносящих нас в будущее, где родственные связи будут меркнуть перед холодным расчетом канцелярий. Его смех, громкий и внезапный, как залп салюта, заставлял вздрагивать даже фарфоровые чашки на столике — венские, с цветочным орнаментом, пережившие ещё Франца Иосифа.
Ой, тянет меня на красивости. Вот что делает Пруссия с простым русским цесаревичем.
Хороший вагон, признаю. Хотя в нашем поезде вагоны получше: там ковры глушат шаги, а зеркала в позолоченных рамах отражают не лица, но тени имперского величия. В нашем поезде мои покои отделаны специально для меня — голубой шелк стен, акварели Бенуа, книжный шкаф с Жюлем Верном и Пушкиным. Но и этот хорош: красное дерево панелей, бронзовые бра в форме драконьих голов, шторы с кистями, тяжелыми как судьбы династий. Почему-то на ум приходил запломбированный вагон, в котором Ленин сотоварищи прибыл на Финляндский вокзал весной семнадцатого. Не думаю, что тот вагон был лучше. Нет, не думаю. Хотя, кто знает — может, история, эта капризная модистка, уже примеривала к событиям кружева иронии: один вагон везёт наследника империи, другой — её могильщика. Но сейчас Ленин, кажется, в Польше. Я там, в двадцать первом веке, кино видел, «Ленин в Польше». Хотя постойте, в какой такой Польше? В Царстве Польском? Вряд ли, он же прятался от жандармов. Наверное, он был в Австрии. Но «Ленин в Польше» для советского кино звучит лучше. Значит, он в Австрии, корреспондент «Правды», вырабатывая между заметками планы, как превратить империалистическую войну в войну гражданскую. А если её не будет, войны империалистической? Не будет и гражданской? Очень надеюсь.
GrandMa с нами не поехала. Она решила завернуть в Стокгольм — на «Полярной Звезде», конечно. В её каюте всегда стоит запах ладана и лаванды, а на столике лежит тетрадь с ядовитыми заметками о родственниках. Думаю, просто посчитала ниже своего достоинства ехать курьерским поездом, пусть даже в особом вагоне. «Поезда — для деловых людей и революционеров, — говорила она, поправляя горностаевую пелерину. — Императрицы выбирают море». Ну и ладно. Нам и в самом деле было бы тесновато — у бабушки ведь своя свита: статс-дамы с лицами, как у сов, и камергеры, научившиеся дремать стоя. И багаж — тридцать два сундука, включая тот, где в бархатном футляре хранятся шестнадцать фунтов отборных драгоценностей короны, тех, из-за которых у GrandMa нелады с Mama. Граф Витте вздыхал, глядя на расписание: «Ваше Высочество, без неё мы успеем в Петербург к ужину. С ней — к Страшному суду».
