Еще 30 октября (12 ноября) 1914 г. директор дипломатической канцелярии при Ставке главковерха информировал С. Д. Сазонова: «Относительно дипломатического давления на Сербию Великий Князь считает его совсем необходимым. При этом он недоумевает, как Пашич, который уверяет, что за неимением снарядов Сербия должна идти на мировую с Австрией, заявляет, что при малейшем поползновении болгар двинуться в Македонию сербы с оружием в руках предоставят свою северную границу на произвол австрийцев и будут защищать Македонию от болгар. Противоречие это бросается в глаза, если у сербов есть возможность вступить в борьбу с Болгарией, то она может продолжать борьбу и с Австрией. Если же она в таком жалком положении, то пусть слушается своих доброжелателей и отдаст Болгарии всю ту часть Македонии, которую болгары сочтут достаточной ценой для выступления против турок»76.
Но сами сербы вовсе не соглашались с такой оценкой своего положения. Посланник королевства во Франции заявил, что уступок не будет и «что он предпочтет оставить всю Сербию австрийцам, чем уступить клочок Македонии болгарам»77. В конце 1914 г. настроения сербских военных и политиков претерпели значительные изменения. В ходе боев с австро-венграми мораль армии существенно окрепла. Германское командование смотрело на последствия «сербского похода» своего союзника с пессимизмом, в конце 1914 г. А. фон Тирпиц отметил: «Сербия почти полностью очищена австрийцами, и у нас почти не осталось надежды доставить в Константинополь боеприпасы и т. п. Румыны пропускают все, что идет из России, и ничего из того, что посылаем мы. Это плохо; но при всем том я возлагаю большие надежды на Гинденбурга, а мощь нашей армии ни в какой мере не поколеблена. Дело в выдержке»78. Последняя была необходима и сербской армии, которой требовалось правильно оценить результаты своей успешной обороны.
Но, как это часто бывает, успехи притупили чувство опасности. За счет трофеев пополнился артиллерийский парк сербской армии. Из 120 скорострельных 75-мм пушек крупповского производства, взятых у противника, было сформировано 40 новых батарей. Численность полевой сербской артиллерии выросла почти на четверть, достигнув цифры в 500 стволов. Тяжелая артиллерия была представлена батареями союзников. Их деятельность под Белградом способствовала не только укреплению его обороны, но и сохранению города. В феврале 1915 г. четыре двухорудийные батареи английских морских 4,7-дюймовок, две французские и русская батарея (восемь 140-мм орудий) настолько удачно ответили на обстрелы из Землина, что австрийцы послали парламентера с предложением взаимного отказа от бомбардировки городов79.
Все это, как ни странно, успокаивало сербское правительство, его уверенность в собственных силах росла одновременно с нежеланием пойти на уступки Болгарии, чего, кстати, пытался добиться и французский эмиссар. В сербских военных кругах мечтали о возможности совместного напора на Австро-Венгрию силами ее извечных противников – Сербии и России, а в недалеком будущем, возможно, Италии и Румынии. Поведение двух последних, как правильно понимали в Ставке кайзера, напрямую зависело от достижений двух первых. 8 января 1915 г. А. фон Тирпиц записал в дневнике: «Из Италии поступают сведения о том, что она намерена заняться разбоем и для начала захватить Трентино; l’appetit vient также и у Румынии. О, святый Гинденбург, помоги нам, да поскорее!»80. Помощь нужна была и России, ее представители снова и снова пытались добиться от сербов передачи Болгарии Македонии с городом Охридом и озером. Значимость этих земель для политической элиты Болгарского царства не поддавалась переоценке, достаточно сказать, что многие из них родились и провели свое детство там. Но решить проблему так, как хотел Петербург, не удавалось.
«Подозрительность по отношению к Болгарии и опасение, что мы снова будем ей покровительствовать больше, чем Сербии, – писал 13 (26) января 1915 г. Г Н. Трубецкой С. Д. Сазонову, – пожалуй, всего сильнее развиты в военной среде. Не так давно престолонаследник (то есть принц Александр. –
