Лиля привыкла к вниманию, которое оказывали ей мужчины. Но сейчас против воли её собственное внимание приковывал мужик лет пятидесяти, сидевший в поезде напротив. Крестьянское морщинистое лицо с большущим носом, небрежный пробор стриженных в скобку волос, лохматая борода, сутулая посадка, тёмные жилистые руки, зажатые между колен… Всё это не вязалось с яркой шёлковой блузой, которая выглядывала из распахнутого воротника поддёвки, с бархатными штанами, высокими сапогами в новеньких фетровых калошах и тяжёлым золотым браслетом, блестящим на запястье.
Но главное — глаза. Небольшие, глубоко посаженные и такие пронзительные, что Лиля почти физически чувствовала, как мужик смотрит. Лицо его казалось знакомым — хотя откуда?
Ногти Эльзы вдруг больно впились в её руку. Лиля едва не вскрикнула — и обмерла, увидав страницу, которую сестра открыла в своём журнале. Там красовалась карикатура с подписью:
Распутин!
Лиля снова почувствовала его пронизывающий взгляд.
— Язык-то это какой, милая? — спросил Распутин, кивнув на журнал, который Лиля держала в руках. Ося затеял новое издание, для которого ему нужен был переводчик. Нанимать кого-то на стороне — немыслимая роскошь, особенно сейчас, и тем более когда жена владеет несколькими языками…
— Французский, — ответила Лиля.
— Надо же, — уважительно сказал Распутин. — А немецкий знаешь?
Странный был вопрос для военного времени. Но разве не странно сидеть запросто в поезде со
— Немецкий? — Лиля, не отводя взгляда, с улыбкой смотрела в серо-синие мужицкие глаза. — Немецкий — свободно! Спрашивайте.
Поезд вздрогнул, тоскливо покряхтел тормозами и остановился у павильона Царского Села. Подхватив сумки, сёстры вышли на заснеженный перрон. Мужик не отставал.
Лиля крутанулась на каблуках и снова глянула на него.
— А я знаю, кто вы! — заявила она. — Вы ведь Распутин, верно?
— Верно, я и есть. Признала? Распутин Григорий, сын Ефимов. — Он погладил бороду. — Понравилась ты мне — бойкая! Заходи в гости. Дом-то найдёшь, поди, на Гороховой? Шестьдесят четвёртый номер, от Фонтанки недалеко. Заплутаешь — спроси там, любой подскажет.
— Сама найду! — сказала Лиля.
Распутин кивнул и пошёл к выходу с перрона, поскрипывая снегом под модными фетровыми галошами-ботиками, надетыми поверх сапог.
— Ты что?! — горячо зашептала Эльза и вцепилась в рукав Лилиного пальто. — Ты ведь не пойдёшь к нему? Он же… чёрт! Настоящий чёрт! Он с девушками такое!.. Скажи, не пойдёшь?.. Сумасшедшая!
— Дай!!!
Крикнув, великий князь Дмитрий Павлович вскинул ружьё и напряжённо замер.
Шагах в пятнадцати от него из-за деревянного щита стремительно вылетели одна за другой две толстых глиняных тарелочки. Дмитрий Павлович подался вперёд, упирая дробовик в плечо, по очереди спустил курки — и мишени разлетелись вдребезги.
Щёлкнули эжекторы, выбросив на снег дымящиеся стреляные гильзы. Великий князь перезарядил ружьё, снова изготовился к стрельбе и крикнул:
— Дай!!!
Флигель-адъютанту государя, отозванному с фронта и вынужденному прозябать вдали от театра военных действий, только и оставалось, что отводить душу стрельбой на Крестовском острове.
Великие князья рвались в бой с самого начала войны. Дмитрий Павлович не был исключением. На фронте он чувствовал, что наконец-то занимается своим делом. Георгиевский крест ему достался вполне заслуженно…
…только уже в сентябре четырнадцатого года смертельную рану получил великий князь Олег Константинович — ровесник Дмитрия, сын великого князя Константина Константиновича. Вслед за сыном поэт К.Р. потерял зятя, и от горя скоро умер сам. После этого генералиссимус русской армии, великий князь Николай Николаевич повелел беречь особ императорской крови. Их всех вернули в тыл — так Дмитрий Павлович оказался в Ставке, а позже государь направил его в Петроград.
— Дай! — снова крикнул великий князь.
