30 мая (12) июня правительство приняло очередное постановление об усилении воинской дисциплины: «С фронта поступили донесения о нескольких случаях совершения как отдельными лицами, группами их, так и целыми частями войск тягчайших воинских преступлений: неповиновения, доходящего до сопротивления и явного восстания, самовольного оставления позиций или мест расположения, отказа от исполнения боевых приказов и от иного участия в бою, а также подстрекательства к этим преступлениям». Виновным в этих преступлениях теперь угрожала каторга с лишением гражданских и имущественных прав, их семьи лишались права на помощь со стороны государства, включая получение продовольственного пайка, части, в которых проходили подобного рода выступления, должны были быть расформированы65. 31 мая (13 июня) Керенский издал приказ по армии и флоту, повторявший слово в слово постановление от 26 мая
(8 июня)66.
Очевидно, от таких мер ожидали значительного эффекта, но угрозы и уговоры мало помогали. Временное правительство вынуждено было признать: на фронте шли массовые преступления, совершаемые как индивидуальными лицами, так и целыми частями. Львов и Керенский в ответ грозили их участникам наказаниями67. Очевидно, военный министр революции действительно верил в любовь солдат к себе, как и в действенность предлагаемых им мер. Опираясь на любовь масс, которая казалась ему серьезной опорой, Керенский не боялся угрозы слева: его тревожила только опасность реакции. Во всяком случае, такой вывод для себя он сделал из истории.
4 (17) июня 1917 г. начал работу Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Утреннее заседание открыл И. Г Церетели, заявивший о необходимости острожной политики в виду отсутствия силы, способной удержать власть. Затем последовало историческое заявление Ленина о том, что такая сила существует, и это большевик. После этого выступил Керенский. Обратившись к опыту прошлого, он напомнил о том, что революция и в 1792 г., и в 1905 г. закончилась победой реакции, что необходимо помнить и в 1917 г.: «И теперь задача наша заключается в том, чтобы упрочить завоевание революции, чтобы не допустить торжества реакции, чтобы нас не стали снова посылать на каторгу и, наконец, чтобы товарищ Ленин мог бы и дальше здесь жить, а не возвращаться обратно в Швейцарию»1. Эта речь вызывала бурные аплодисменты, как и последовавшие вслед за ними уверения министра в том, что он не намерен увлекаться «детскими приемами» вроде репрессий2.
Между тем они становились все более своевременными. Особенно беспокоили большевиков оборонческие настроения на Черноморском флоте. Они посылали в Севастополь своих представителей, активно натравливавших матросов и солдат на офицеров3. Базой для таких агитаторов стал Кронштадт: местный комитет РСДРП (б) предоставил в распоряжение своего ЦК 200 агитаторов-матросов (все еще как бы находившихся на службе во время войны)4. «С самого начала, – вспоминал Раскольников, – у нас Совет был – все, а комиссар временного правительства – ничто»5. Еще в самом начале революции в Кронштадте было арестовано свыше 500 человек, из которых 230 были офицерами. Далеко не все они были освобождены, в тюрьмах города еще в начале июня находилось около 70 человек, матросы отказывались отпускать их даже для перевода в тюрьмы Петрограда и требовали приезда представителей правительства и Исполкома Петросовета6.
Попытки приехавшего туда с целью восстановления законности министра юстиции П. Н. Переверзева добиться передачи офицеров были сорваны представителем большевиков С. Г Рошалем. С большим трудом через несколько дней удалось перевезти в столицу 20 арестованных, которые потом были постепенно освобождены7. Для этого потребовалось организовать визит в Кронштадт делегации Петросовета: приехали в основном меньшевики во главе со Скобелевым и Церетели8, которые с переменным успехом вели дискуссию с большевиками на огромном митинге. Первая русская военно-морская база превратилась в территорию, которую не контролировала власть. 13 (26) мая здесь было установлено единовластие совета рабочих и солдатских депутатов9. Из Кронштадта исходила опасность для дисциплины и боеспособности любого русского корабля.
