Так они и действовали. 5 (18) марта 1917 г. Приказом № 114 по Военному министерству Гучков отменил обращение «нижний чин» и ввел вместо него «солдат», вместо прежнего титулования вводилось обращение по званию, обязательное «Вы», отменен ряд ограничений для рядового состава – курение на улицах, посещение общественных мест и т. п.10 Часть этих ограничений действительно выглядела уже явным атавизмом, часть – бессмылицей, впрочем, как и их отмена. Непонятно было и дореволюционное запрещение рядовым ездить на трамваях, как и послереволюционное позволение посещать клубы и участвовать в обществах и союзах, созданных с политической целью. Как показали дальнейшие события, обращением на «Вы» бывшие крестьяне также не очень дорожили: то, что весьма много значило для интеллигента, не всегда имело цену в глазах крестьянина и рабочего.
Гучков надеялся сохранить дисциплину призывами соблюдать порядок. В приказе по Морскому министерству он обращался к матросам: «Повинуйтесь своим начальникам так же, как и вы, признавшим произведенный народом переворот – и победа за нами. Да послужат эти великие дни началом счастливой жизни новой свободной России»11. Поддержал эти призывы даже В. М. Пуришкевич. Необходимо отметить, что лидер думских монархистов был очень рад свершившимся событиям. 2 (15) марта, вернувшись из поездки на фронт, он дал интервью, в котором высказал свою уверенность, что «события пройдут без крови, – если наша армия узнает, что с горизонта нашей политической жизни исчезнут Протопопов, Штюрмер, Раев и другие, – это вызовет только взрыв энтузиазма в армии и поднимет еще больше ее бодрость и настроение»12.
Вскоре в «Русском инвалиде» было опубликовано его стихотворное обращение к солдатам, написанное в стиле «Старого капрала» Беранже. Оно называлось «В ногу, солдаты, идите» и содержало простое изложение основных принципов новой военной политики:
«Родины верные слуги Слушайте, вам говорю:
Граждане вы на досуге,
Воины только в строю.
Раз, два.
Раз, два.
Счастье – свободы порядок,
Знамя его впереди.
Путь нам грядущего гладок,
В ногу, ребята, иди.
Раз, два.
Раз, два.
Чуется в облике сером Верный Отчизны слуга.
В дружной семье с офицером Вам ли страшиться врага.
Раз, два.
Раз, два.
Тот, кто тревожил Россию,
Лег поверженным во прах.
Склонит немецкую выю Враг на ее рубежах.
Раз, два.
Раз, два.
Братцы, долой тревогу,
Слава нас ждет, погоди.
Только не стадом, а в ногу И с офицером иди…»13
Излагать призывы в поэтической форме удавалось лучше, чем воплощать их на практике. Быстро шел развал частей и на фронте. Особенно тяжело пришлось офицерам с немецкими фамилиями: их постоянно подозревали в измене и верности монархии14. Вскоре даже в Ставке стали сбываться худшие опасения. Дисциплина слабела, лучшая, наиболее надежная часть – Георгиевский батальон – только два дня после возвращения в Могилев держалась «очень контрреволюционно», но потом под влиянием агитаторов и изменений вокруг изменился и настрой ее солдат, причем до такой степени, что среди них началось волнение, успокоившееся только лишь после посещения батальона Алексеевым. Большевики начали активную работу с батальоном еще в Царском Селе15.
Уже 3 (16) марта начальник штаба Ставки издал приказ об уничтожении «революционных разнузданных шаек», разрешив отдавать пропагандистов, приезжавших из столиц на фронт, полевому суду, приговоры которого должны были приводиться в исполнение немедленно16. Через несколько дней после этого электротехники и телефонисты (быстрее всего лозунгам революции поддавались военнослужащие технических частей) настояли на проведении парада в честь революции, и Алексееву пришлось согласиться с требованием нижних чинов, чтобы не потерять над ними контроля.
Парад был назначен на вторую половину дня 4 (17) марта, и Алексеев отправился на него сразу же после встречи с Марией Федоровной. Начальник штаба обошел войска и пропустил их мимо себя церемониальным маршем. Внешне все выглядело неплохо, в строю солдаты были послушными, но элементы нового порядка уже давали о себе знать. Во время парада два молодых жителя могилевского местечка пытались водрузить революционный плакат над тем местом, где находились генералы, и никто не помешал им сделать это. Лукомский и Кондзеровский отгоняли местных поклонников Февраля, а те возвращались и возобновляли свои дерзкие попытки17. Ни рядовые, ни офицеры – никто не вступился. Алексеев возвратился с парада в подавленном состоянии и в разговоре с Воейковым сообщил ему, что, посоветовавшись с Родзянко и Гучковым, пришел к выводу о необходимости принести в жертву общественному мнению его и графа Фредерикса. Очевидно, неприятные последствия совершённого стали уже более или менее очевидны для Алексеева. Если верить Воейкову, он произнес следующую фразу: «Ну, что же? Сегодня Вы, а завтра, быть может, я подвергнусь неприятностям»18.
