– Ну, что ты, Петр Моисеевич, зачем мне на такого знатного революционера доносить? Найдется кому. Сейчас время грядет веселое – все тайное наружу выплывет…
– А что не выплывет? – спрашивает Рутенберг. – То придумаете?
– Обстоятельства диктуют целесообразность, – отвечает Овсеенко. – Господа министры-капиталисты стали поперек горла что левым, что правым. Нам только спасибо скажут, что мы эту слизь убрали.
– Немцы скажут? – отзывается вопросом Терещенко. – Лично герр Людендорф?
– России нужен мир, – говорит Овсеенко. – Это ваша война, Терещенко. Народу она не нужна. Если наши интересы совпадают с интересами немцев, то почему нет?
– Это предательство! – возражает Рутенберг.
– Считайте это военной хитростью, Петр Моисеевич, и старайтесь не говорить лишнего – вы и так запачкали себя сотрудничеством с временщиками. Вам, конечно, нечего бояться – даже мы признаем ваш вклад в дело революции. Как-никак – убийца провокатора Гапона…
– Эх, – в сердцах говорит Рутенберг. – Не Гапона надо было вешать, совсем не Гапона…
– Опоздали, – резонно замечает Антонов. – Ведь сколько раз я вам за эти годы повторял: неправильную сторону вы, Петр Моисеевич, выбираете. Неправильную! А вы? Смеялись и ерничали? Ну, дошутились! Теперь вешать будем мы.
Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Петроград. Зимний дворец. Спальня фрейлин
По ногам Маргарит густо течет кровь.
– От, блядь! – говорит солдат, который курит, ожидая очередного захода. – Ты, что, Серега, ей пизду порвал? Как такое ебать можно?
– Да похуй! – стонет матрос, работая бедрами. – Не бзди, я ее не в пизду ебу! Тебе еще достанется!
Глаза у Маргарит закрыты, она без сознания.
Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Петроград. Набережная
Министров под конвоем ведут в Петропавловскую крепость.
Видимость плохая, фонари едва видны сквозь плотную завесу из клубов тумана и ледяной крупы.
Конвоируемые с охраной подходят к мосту.
Колонна выныривает из тумана прямо на баррикаду, на грузовики с установленными в кузове пулеметами.
– Тревога! – орут на баррикаде.
Резко, словно удар хлыстом, звучит винтовочный выстрел. За открытым задним бортом одного из грузовиков расцветает пулеметное пламя, но, на счастье, пулеметчик берет выше и очередь бьет в фасад дома за пленными министрами.
– Ложись! – кричит Антонов-Овсеенко одновременно с Рутенбергом, прячась за фонарный столб.
– Ложись! – кричит уже с земли опытный адмирал Вердеревский.
Часть арестантов и конвойных выполняют команду сразу, падая где стояли. Малентович пробует бежать, но Рутенберг подбивает ему ноги и тот рушится в грязь. С баррикады начинают беспорядочно палить из винтовок. Пули вспарывают темноту над головами лежащих.
Терещенко прижимается к земле. Он лежит в грязной каше из снега, воды и лошадиного навоза. Рядом с ним вжался в лужу Коновалов. Лицо у него в брызгах грязи, глаза безумные.
– Прекратить огонь, – кричит Антонов. – Я – председатель ВРК!
Стрельба затихает.
– А ну, повтори! Кто ты есть? – отвечают с баррикады.
– Председатель Военно-революционного комитета Антонов-Овсеенко!
– А что это за люди с тобой?
– Арестованных министров веду в Петропавловку.
– Временщиков, што ли? – спрашивают с баррикады уже дружелюбнее.
– Их!
– Жаль, не попали! – отзывается тот же голос. – Отставить огонь! Проходи, товарищ Антонов.
– Подъем, господа министры, – весело командует Антонов и вдруг начинает кашлять, закрывая рот краем шарфа. Кашель нехороший, рокочущий, но он быстро с ним справляется. Отходит на шаг, сгребая с парапета мокрый снег, и вытирает руки и подбородок. Снег становится красным.
Он улыбается, обводя окружающих взглядом.
– Ну что смотрите? Чахотки не видели? А ну, подъем, министры-капиталисты! Построились? Все целы? Вот и отлично! Вас ждут уютные камеры и наше большевистское гостеприимство!
Терещенко встает, пытается стряхнуть с костюма и пальто грязь.
Мимо проходит сохранивший щеголеватость, но белый как мел Антонов.
– Неважно выглядите, Терещенко, – говорит он подмигивая. – Где это вы так изгваздались?
Ночь с 25-го на 26 октября 1917 года. Зимний Дворец. Спальня фрейлин
Матрос кончает и отходит в сторону, вытирая член пологом кровати.
– Ну, все… – говорит он. – Уебли барыню.
– Шо, – разочарованно говорит солдат. – Сдохла? А я еще ей присунуть хотел!
– А хуй ее знает! – смеется другой солдат. – Ты присунь, если задергается – живая. А нет – тебе-то что? Еби мертвую!
– Тьфу! Креста на тебе нет!
– Дык хватит с нее! Авось не сдохнет!
– Пусть здесь полежит, – ухмыляется матрос и перебрасывает бесчувственное тело через спинку кровати.
– Пошли мужики! Пошли в погреба, винца еще прихватим.
– Так ты ж бутылку заначил! А ну, открывай, жидовская морда!
– Я тебе, блядь, дам жидовскую морду! Хуйло воронежское! Ты видел, как я заначил? Нет, ты видел?
Они выходят.
Маргарит лежит на кровати в разодранной одежде, с разбитым лицом. Простыни под ее бедрами пропитываются кровью.
