– Я сам отвечаю за свои поступки, дружище, – говорит Терещенко. – Ты предупреждал меня, я знал о рисках… Но за намерения – отдельное спасибо.
– Ты всегда можешь обратиться ко мне, Мишель.
Терещенко улыбается.
– Обращусь, не сомневайся. Когда буду искать работу.
– Я уже говорил о тебе, – невозмутимо отвечает Ротшильд. – Если тебе понадобится работа, то в финансисте твоего класса заинтересован Маркус Валленберг, мой близкий приятель…
– Ты уже говорил обо мне? – переспрашивает Терещенко недоуменно.
– Конечно. Ты же знаешь мою любовь к стратегическому планированию. При случае я вас познакомлю.
Терещенко закуривает очередную сигарету.
– Значит, клерком в чужой банк?
Ротшильд разводит руками.
– Это все, что можно предложить тебе здесь. Валленберг поможет тебе встать на ноги.
– И отдать вам долги?
– И отдать нам долги. Возможно.
Ротшильд улыбается и добавляет:
– Когда-нибудь, если получится… Эти долги – мертвый актив. Без тебя, Мишель, эти векселя дешевле бумаги, на которой напечатаны. И ради Бога, не забивай себе голову проблемами страны, которая уже никогда не будет твоей.
– Все так плохо?
Ротшильд некоторое время размышляет, а потом начинает говорить.
– Я не хотел бы посвящать тебя в некоторые подробности, Мишель, но промолчать будет неправильно с моей стороны. Не по-дружески. Я не назову тебе источник информации, но, поверь, он достаточно надежен.
– Вступление мне не нравится…
– Я сожалею. Понимаешь, твое приглашение во Временное правительство было для Керенского и компании вынужденной мерой. Они остро нуждались в средствах для продолжения войны, и ты был единственным, кто мог дать им эти деньги. И ты дал. Расчет оказался верным. Второй раз тебя ограбили большевики. Не давай больше денег спасителям России, там больше нечего спасать. Ты будешь платить, а они – смеяться тебе в спину.
Терещенко молчит. На его щеках начинают играть желваки.
Ротшильд встает и подает Терещенко руку на прощание.
– Все гораздо хуже, чем ты думаешь, Мишель… Не повторяй ошибку. Начинай все заново. Я помогу.
Июнь 1918 года. Христиания. Порт
На пирсе, на самом его краю, стоит Михаил Терещенко.
Он в легком летнем пальто, руки в карманах. Он смотрит на акваторию, на мол, загораживающий бухту, на маяк, висящий над серым морем, смотрит жестким, мрачным взглядом, словно старается рассмотреть родную землю на юге и своих врагов на ней. Выражение лица у него такое, что впору испугаться.
Он выкуривает сигарету, зажигает следующую и делает глоток из фляги Через несколько минут процедура повторяется.
Снова летит вниз окурок, а Мишель уже шагает по пирсу прочь, к выходу из порта.
Июнь 1918 года. Христиания. Почта
Телеграфист берет в руки заполненный бланк, читает, потом говорит по-норвежски:
– Получатель «Нью-Йорк Таймс»? Верно?
– Да, – кивает Терещенко.
– Всего три слова?
– Да.
Бланк ложится на стол. На строчках для текста действительно всего три слова на английском:
– Я согласен. Терещенко.
Июнь 1918 года. Христиания. Номер в гостинице «Виктория», который снимает семья Терещенко
В спальне Михаил и Маргарит занимаются любовью.
Со стороны кажется, что супруги пылают страстью, но лицо Маргарит искажено гримасой боли и едва ли не отвращения, хотя тело ее двигается в одном ритме с телом супруга. В ответ на движения мужа она кусает губу и сдерживает вскрики, а когда Михаил ложится рядом, то едва не вздыхает от облегчения.
– Что-то не так? – спрашивает Михаил, закуривая.
Огонек его сигареты мерцает в полумраке спальни.
– Все хорошо, – отвечает она. – Как всегда…
– Что-то не так, – повторяет Михаил, на этот раз с утвердительной интонацией. – Знаешь, Марг, когда живешь с человеком столько лет, сразу чувствуешь, если что-то изменилось.
– Ничего не изменилось. Я люблю тебя, Мишель.
– Ты что-то мне недоговариваешь?
– Мишель, ты знаешь обо мне все, что нужно.
– Знаешь, раньше, в одной постели с тобой, мне казалось, что мы растворяемся друг в друге. Я помню, как ты теряла сознание от удовольствия. А сейчас… Ты совершенно другая.
– Я такая же, просто устала за день. И отвыкла от тебя за последние полгода.
Маргарит целует мужа в щеку и кладет голову ему на плечо.
– По-женски отвыкла. Так что – не волнуйся, я не стала любить тебя меньше. Гаси сигарету и давай спать…
– Слушаюсь, капитан Ноэ, – шутит Терещенко, гася сигарету в прикроватной пепельнице. – Слушаюсь и повинуюсь!
Лампа гаснет.
Терещенко спит, посапывая, а Маргарет лежит у него на плече с открытыми, полными слез глазами. Когда слеза начинает выкатываться, она смахивает ее быстрым бесшумным движением.
Июль 1918 года. Москва. Кремль
Ленин входит в кабинет Троцкого, он в ярости.
– Что случилось, Володя?
Ленин швыряет на стол перед Троцким газету «Нью-Йорк Таймс».
– Я тебе говорил, что этого мерзавца надо было пустить под лед, а не отправлять его в Европу?
– Ты о ком?
Лев Давидович смотрит на газетный лист, пробегая глазами статью.
