В уезде расформировался Одесский уланский полк. Крестьяне, разобрав отличных кавалерийских коней, привыкших к тщательному уходу и хорошему корму[183], поставили их в свои тесные, грязные конюшни, а с наступлением весны запрягали уланских лошадей в плуги и бороны. В поле на них было жалко смотреть. Отощавшие, ослабевшие от отсутствия овса – только богатые селяне давали его лошадям, опаршивевшие благодаря плохой уборке[184], кавалерийские кони производили жалкое впечатление. Я лишний раз порадовался за своего «Зефира», отданного полякам. Общей участи не избежали и офицерские лошади-полукровки и даже чистокровные. Великолепные животные, попавшие в невежественные руки, неумело шагали по чернозему, все время сбиваясь с борозды. Привычная рабочая лошадь держит ее почти без управления. Узнать в поле строевых коней было легко и без осмотра, особенно, когда наша конная сотня была, наконец, посажена. Обыкновенные рабочие лошади не обращали внимания на проходящую конную часть. Это их не касалось. Артиллерийские и, в особенности, кавалерийские, сразу останавливались, поднимали головы, внимательно смотрели на всадников. Некоторые начинали ржать. Когда мы уводили их в Лубен – отощавщих, измученных, было такое ощущение, что мы спасаем жертв революции.
Во время первой экспедиции, когда мы еще не имели возможности реквизировать лошадей за отсутствием помещения и корма, нам привели на сборный пункт чистокровную английскую кобылу со следами плохо пригнанной упряжи. Мне сразу бросились в глаза благородные линии скаковой лошади. Ротмистр Гречка, командир конной сотни, внимательно осмотрел ее, потом отвел меня в сторону:
– Знаете, ей по мирному времени цена четыре-пять тысяч…
С хозяина была взята подписка о том, что он обязуется никому не продавать кобылу. Мы хотели во что бы то ни стало сохранить ее для Куриня. Подписка, впрочем, не помогла. Когда дней через десять в село послали приемщика, лошади не оказалось. Ее «украли» и увели неизвестно куда.
Случалось, впрочем, что лошади попадали и в хорошие, заботливые руки.
Мою «Мери» – гнедую кобылу орлово-растопчинской породы, отлично бравшую препятствия, привел хлебороб-хуторянин в таком виде, точно она только что из полка. Короткая шерсть лоснилась. По движениям лошади сразу чувствовалось, что ее кормили овсом. Копыта были расчищены. Никаких следов чесотки, которой обычно болели у крестьян кони, приведенные с фронта. Хуторянин принес даже казенную щетку и скребницу в холщовом мешочке. Попросил меня позаботиться о кобыле, потому что он к ней очень привык за эти месяцы. В работу не пускал. Очень жалею, что забыл его фамилию – таких, как он, немного было.
Общее впечатление от первых экспедиций Куриня и лично у меня, у всех участников получилось довольно мирное. Встречали нас в селах не могу сказать чтобы приветливо (за исключением «кулаков»), но, во всяком случае, не враждебно. Чувствовалось, кроме того, что на Куринь, смотрят с любопытством. Пока конная сотня не получила лошадей, «эксцессов»[185] не было. Наши козаки вели себя хорошо.
Ни грабежей, ни порки, ни расстрелов. Со времени революции крестьяне не были избалованы дисциплинированностью вооруженных людей – кто бы они ни были – появлявшихся в селах. Обычно по меньшей мере резали попавшихся под руку гусей, уток и пороли подозреваемых политических противников. Гуси и порка – это был некий минимум. Что касается максимума, его определить трудно. Во всяком случае, кого-нибудь приходилось хоронить.
Мы платили за продукты, покупаемые для котла, гусей и уток не резали (надо, впрочем, сказать, что обычно крестьяне бесплатно кормили своих постояльцев), никого не пороли. Вместе с тем наши винтовки, пулеметы и присутствие еще более дисциплинированных германцев говорили о том, что сопротивляться нам бесполезно.
Не порем, но, если понадобится, очевидно, расстреляем. Мысли в девятьсот восемнадцатом году были жестокие и упрощенные – и у красных, и у их противников.
